Служба продолжается (СИ), стр. 89

— А сами пошли.

— Да.

— В рапорт внесу.

— Так надо.

Оболенский не обрадовался соглашению. Его мучило не желание поймать Андрея на вине: в пустой нижней камере оставались двое матросов, и любая новая попытка спасения теперь потребует людей, которых он уже не способен послать туда с уверенностью. Он распрямил плечо, не выдержал и снова прижал руку к боку.

— Приказ вывести расчёт был до вспышки, — сказал Андрей. — Вам это подтвердят все.

— Подтвердят. Приказ не успел ничего изменить. Иногда на бумаге правота остаётся, а человека нет.

В восемь с небольшим Бельская объявила, что состояние Нестерова тяжёлое. Она не говорила семье «при смерти», пока не могла отправить семье ни одного слова быстрее телеграфа; действовала так, словно есть шанс удержать его до утра. Мартынов поставил в палате второй стол, приготовил горячую воду. Ларионов вызвал специалиста по полевым повреждениям со стоявшего у рейда корабля. Тот успел подняться на берег, но к девяти ещё не дошёл до лазарета: дорогу к зданию перекрыли из-за опасности вторичного разряда, и часовой не пропускал даже врача без сопровождения.

Климов побежал за пропуском к Сомову. Сомов сам пришёл к кордону, подписал и отвёл лекаря кратчайшей дорогой. Позже никто из них не мог сказать, изменили бы эти десять минут исход. Люди склонны будут их считать, потому что считать минуты легче, чем признать, что инструмента для спасения пока не существует.

Последний ясный вопрос Нестерова относился не к собственному делу. Он спросил Карпова, удалось ли разобрать вагонетку без ущерба для рельсов. Боцман ответил, что ось жива и сталь ещё послужит. Матрос удовлетворённо кивнул. Через несколько минут он перестал различать, откуда к нему обращаются, но узнавал голос Карпова. Врачи продолжали работу до конца.

В 21 час 17 минут Бельская отметила смерть Савелия Петровича Нестерова, матроса 1-й статьи. Она указала время по настенным часам, потом попросила Климова принести точное показание телеграфной станции. Разница составила минуту. В официальном листе осталась первая цифра, в приложении — обе; до окончательного заключения доктор не написала причины, кроме последствий пространственного повреждения при аварии установки.

Карпов долго держал в руке письмо из-под подушки. Андрей подумал, что тот сейчас разорвёт лист или прикажет немедленно отправить его Дарье. Боцман просто вложил письмо в чистый конверт, попросил у Климова сухую папку и поставил свою подпись на клапане вместе с подписью Мартынова. Никто в палате не решился сказать, что у матроса остались друзья. Это не заменяло Дарью и Митьку.

На дворе людей выстроили для снятия караула с технического корпуса. Кто-то должен был произнести, что смена работы продолжается. Сомов назвал фамилию погибшего перед всем расчётом и отдал распоряжение о семье: извещение составит он, пособие оформят через морскую кассу, личные вещи соберут при двух свидетелях. Карпов попросил право отвезти вещи сам. Капитан не обещал его сразу отпустить: морское сообщение зависело от погоды и безопасности пристани. Он обещал, что слово о смерти не уйдёт к жене по слуху раньше официального.

Андрей видел лица вчерашних спасателей. Малинин прижал к груди свой конверт с пуговицей, будто сам не понимал, зачем держит его так бережно. Ковалёв стоял с открытой рукой — обычно в ней был ключ. Тучкова не смогла определить расстояние до ступеньки и взяла Мартынова под локоть, не позволив ему сделать вид, что он её несёт. Оболенский по-прежнему держал плечо прижатым; Сомов смотрел прямо перед собой и слышал каждого, кто докладывал смену постов. Погиб один человек, у остальных начиналась работа с числом, которое теперь будет включать его имя.

После отбоя Андрей обнаружил, что у него за стулом стоит собственная пара сапог, аккуратно направленная носками к выходу. Их так поставил Мартынов на случай следующей тревоги. Вспомнив, как всего несколько часов назад он сам поднялся по лестнице без разрешения, Андрей попросил фельдшера переставить сапоги к стене. Не потому, что собирался слушаться всегда. Потому, что отныне решение выйти из палаты должно стоить ему хотя бы нескольких лишних шагов.

Бельская проверила его руку. Темнота под кожей перестала подниматься, но при движении от кисти к локтю холод резал изнутри. Между пальцами он удержал два мелких деревянных кубика, когда доктор попросила, и отпустил их разом, когда она сказала «хватит». Это был весь сегодняшний опыт. Никаких железных крючков, движущихся ложек и обещаний, что завтра она научит его управлять силой.

— У вас ещё есть пульс, который мне не нравится, — сказала она. — И след, которого вчера не было. Его можно назвать повреждением канала, но назвать — не значит вылечить. Предлагаю пока отдыхать.

— Вы хотите сказать, что внешнее действие могло обойтись мне…

— Я хочу сказать, что о цене могу судить только по тому, что вижу сейчас. Не переносите её на годы вперёд, как удобную цифру.

Андрей впервые заметил, как доктор устала. Она свернула повязку ненужным, излишне осторожным движением. Утром ей пришлось стоять между приказом командира и больными в коридоре; вечером — между её профессией и Нестеровым, который умер, получив всю возможную помощь. Андрей не стал спрашивать, правильно ли она поступила. Вопрос разрушил бы не её уверенность — её честность.

На тумбочке лежал машинописный лист с предварительным разбором. Чтобы не уснуть, Андрей попробовал разделить случившееся на три события. Первое: кто-то скрыл пятую цепь. Второе: работники обнаружили подозрительный контакт, остановили работу. Третье: остановка разомкнула не тот участок, и поле ударило. Причинность между первой и третьей была сильной, но пока не позволяла назвать конкретного человека, который хотел чьей-то смерти. Человек мог пытаться сохранить дорогое оборудование или скрыть следы преступления; последствия не менялись, намерение для будущего суда меняло почти всё.

Он наметил вопросы для Малинина: отличалась ли штукатурка у заклёпки, чьим инструментом поставлена скрытая петля, можно ли датировать медь по налёту. До вчера ему бы показалось, что эти вопросы годятся только для судового хозяйства. Сейчас от них зависело, кого согласятся пустить к следующему вскрытию. Слово «следующее» резануло: Чесноков ещё не смог вставать, двое пропавших оставались под землёй, а они уже должны были рассчитывать, какую дверь открывать.

Постучала Тучкова. Она держала свою левую руку в петле из бинта и просила показать ей грубую схему бокового хода. От стены до стола она дошла без ошибки. На середине комнаты остановилась, ориентируясь по ножке кровати. Андрей хотел сдвинуть стул; она предупредила, что слышит этот стул, даже если он не скрипит.

— Не превращайте меня в слепую. Меня путает только расстояние, когда оно начинает вести себя как вчера.

— А когда оно ведёт себя как обычно?

— Тогда я подозреваю себя. Такой сегодня хороший день.

Она уточнила, что боковой ход соединяется не с насосной нишей напрямую. Между ними один старый люк, запломбированный после ремонта береговой стены. Если Андрей действительно увидел короткую дорогу в момент аварии, это не навык картографии в традиционном смысле. В нужный миг его тело могло принять изменение как часть собственной среды. Гипотеза нравилась ей как учёному и не нравилась как человеку, видевшему его пульс.

— Ни в каком отчёте не пишите, что я могу вести людей через складку, — попросил Андрей.

— Я напишу, что вы высказали проверяемое предположение, подтверждённое Ковалёвым. А умение покажете, если когда-нибудь оно у вас появится и доктор это разрешит.

Она задержалась у двери и всё-таки попросила не приходить завтра на вскрытие. Её просьба не была заботливой снисходительностью. При следующем выбросе, сказала она, его повреждённые каналы могут откликнуться ещё раньше, чем он успеет решить, надо ли. Это создаёт угрозу для него и для людей рядом. Андрей согласился записать условие в протокол. Отказывать врачу на словах, а потом идти к двери по привычке он уже попробовал.