Служба продолжается (СИ), стр. 88

На контрольной пластине после происшествия оказался узор из двух пересекающихся знаков. Внутренний путь — короткая резкая перемена в составе тканевого отражения — ещё можно было объяснить общим выбросом поля. Второй след начинался от Андреевой ладони и заканчивался на железном крюке в тот самый промежуток, когда крюк висел неподвижно. Бельская сравнила время с записью Оболенского. Не одной ленты, не одного субъективного свидетеля было достаточно; вместе они оставляли мало удобных объяснений.

— Это не два полноценных пути, — сказала доктор, чтобы Сомов записал точно. — Я подтверждаю признаки работы внутреннего и внешнего каналов одновременно. Подтвердить устойчивую способность пока нельзя.

— Он сделал это по своей воле? — спросил Сомов.

— Спросите его, когда он сможет вспомнить собственный вдох.

Андрей лежал под одеялом и слышал каждое слово. Он не знал, как остановить крюк снова; едва ли смог бы заставить дрогнуть ложку на подносе. Ему не хотелось доказывать это опытным путём. Бельская пришла позже и без особой нежности убрала с тумбочки контрольную пластину: человек с перебоями сердца не должен соблазняться проверить свою необычность в одиночестве.

Нестерову отвели отдельную койку у печки. Сначала он требовал открыть окно: воздух в палате казался ему густым, как сырой войлок. Через час попросил закрыть. Мартынов менял грелки и каждый раз отмечал, что горячая ткань у правой стороны груди остыла быстрее, чем у левой. Для внешнего осмотра на теле матроса не было нового повреждения. Только тень под ключицей при свете лампы иногда падала на стену не туда, куда должна.

Бельская попросила Тучкову принести пластину. Тучкова дошла до кровати, остановилась, оглянулась на дверь и вдруг не смогла понять, с какой стороны стоит печка. Она смотрела прямо на неё, но осмысленно указывала в противоположный угол. Мартынов усадил её, а сам принёс прибор. На левой ладони исследовательницы обнаружилась ожоговая сетка, хотя нагретого предмета она не касалась. Вероятно, защита Оболенского поймала часть искажения; частью расплатилась та, кто держала измеритель.

— У неё зрение? — спросил Андрей у доктора, когда та вернулась к его койке.

— Глаза видят. Пространство перестало собираться привычно. Я не знаю, сколько это продлится.

— А Оболенский?

— Смещение плеча, перегрузка. Ходит и хочет командовать. Тот же возраст болезни, что у вас.

Андрей подумал о собственной маленькой войне с врачами и не стал говорить, что офицеру дисциплина нужна больше. Он хотел выяснить, была ли чья-нибудь ошибка причиной включения пятой цепи. Пока ясно было только, что механизм сработал после приказа остановить демонтаж. Начало опасности могло быть заложено раньше, когда кто-то вывел скрытый контакт под уже известным оборудованием. Найти это «когда-то» без схемы было труднее, чем обвинить человека у отвёртки.

Климов принёс испорченную ленту утреннего донесения. В самый момент аварии внешний провод пропустил серию коротких помех, равных по длительности работе насоса. Это мог быть разряд; мог — попытка передать сигнал из нижней камеры. Климов не стал выдавать одно за другое. На листе он записал и то, и другое, а рядом время по собственным часам и по станционным, которые расходились на полторы минуты. Его бережливость к незначительному вдруг казалась Андрею спасительным свойством.

В половине четвёртого Нестеров спросил бумаги. Мартынов предложил написать под его диктовку, но матрос отказался. Он надолго выводил первую строчку, будто рука помнила, что привыкла держать ключ, а не перо. На листе появились имя Дарьи и просьба не заставлять Митьку «выучить все правила сразу». Затем он свернул бумагу и убрал под подушку.

Карпов, пришедший сменить пост, спросил, не нужен ли кому-то на ночь лишний человек. Бельская сказала, что нужен для наблюдения — не вахта у двери, а тот, кто сумеет заметить изменение дыхания. Боцман поставил табурет у койки. За полчаса разговора они ни разу не вернулись к вчерашней штольне. Карпов жаловался на испорченную печь в казарме, Нестеров рассказывал, как сын в последнем письме придумал мост через целое море, чтобы отец возвращался пешком.

— Почините мальчику его одинарное «т», — сказал Карпов.

— Он специально так пишет. Через наше море нужен маленький мост. Зачем ему две доски?

Они смеялись, и Андрей, слышавший голоса из соседней палаты, впервые подумал, что ошибка измерений Бельской могла оказаться безопасной. Через несколько минут в смехе возникло лишнее молчание. Нестеров стал отвечать после вопросов с такой задержкой, словно каждому слову приходилось проходить длинный узкий коридор. Доктор взяла у него руку. Пульс оставался измеримым, глаза следили за её лицом. Но на пластине пространство вокруг грудной клетки показывало размер, не совпадавший с расстоянием между её собственными ладонями.

— Что с ним? — спросил Карпов.

— Не трогайте ремни и не поднимайте его. Мартынов, вторая лампа. Тучкову пока не звать.

Она пробовала поддержать дыхание теми средствами, которыми здесь спасали утопленников и раненых в грудь. Попросила послать за корабельным лекарем Ларионовым, который лучше знал последствия полевого удара. Ларионов пришёл без фуражки, забыв её у караульной, и принёс на широких ладонях аппарат с теплым стеклянным клапаном. Вдвоём они спорили не о теории, а о том, сколько минут можно давить в одном месте, не повреждая ткань.

— Я дышу, — сказал Нестеров, хотя воздух выходил с тихим присвистом. — Скажите, почему вы так на меня смотрите?

— Потому что считаю, — ответила Бельская. — А вы смотрите на меня и считаете со мной.

Он послушался. На восьмом счёте показалось, что становится легче. Ларионов увидел в поле короткую освободившуюся дорожку, но она снова сложилась под ребром. На обычном снимке это выглядело бы как вопрос, не имеющий места в обычной анатомии. Андрей стоял в дверях палаты, хотя доктор велела ему лежать. Никто не отослал его сразу: мешал он меньше, чем несколько санитаров, и молчал.

Сомов пришёл к палате вместе с Оболенским. Погоны обоих были покрыты каменной пылью. На вопрос, не требуется ли доставить другой прибор, Бельская ответила, что сейчас требуются тишина и ещё двое подготовленных рук. Сомов дал людей и увёл офицера в коридор. Там он узнал, что кабель пятой цепи всё-таки обнаружен: он проходил не под аккумулятором, а под водосливом и замыкался на ручную помпу, поставленную для борьбы с сыростью. Замкнуть цепь могло само отключение общего питания. Нельзя было уверенно сказать, сделал ли кто-то так намеренно. Можно было утверждать, что стандартная инструкция не описывала реальной установки.

Андрей не видел находки и не стал её дополнять воображением. Ему хотелось спросить, почему люди не заложили ещё вчера боковой ход. Но тогда пришедшие бы сначала должны были знать, что ход открыт, а он сам утром не был в этом уверен. В памяти становилось всё больше условных времён, ни одно не давало Нестерову нового вдоха.

К семи вечера над островом поднялся туман. Ларионов отослал Мартынова нагреть инструменты: холодный металл причинял матросу сильную боль, хотя прикосновения ткани он почти не чувствовал. Карпов читал письмо сына — вслух, потому что Нестеров велел прочесть «как оно написано, без исправлений». Там было про мост, школу и новый деревянный корабль, который плохо держится на воде. На слове «борт» больной попросил перечитать предложение, чтобы успеть увидеть корабль в голове.

Андрей ушёл, когда понял, что слушает письмо как право, которое ему никто не давал. В коридоре Оболенский делал запись для журнала происшествий, поддерживая больное плечо другой рукой. Подробности писались труднее, чем его собственные короткие приказы. Он остановился напротив строки «Плеханов предупреждал о боковом ходе».

— Вы его действительно видели? — спросил он.

— Я увидел, что расстояние меняется. Додумал про нишу. Если бы Ковалёв не подтвердил воздух, я не имел основания туда людей вести.