Служба продолжается (СИ), стр. 55
До трактира они дошли медленнее. Бок у Андрея ныл, но повязка осталась сухой. Пироги съели на ходу. Рыбий жир на мостовой ещё долго пах следом — обычное происшествие, в котором магия помогла остановить бочку, но не заменила плохую верёвку и вовремя отданные команды.
В трактир «Белый якорь» Карпов привёл их к часу. Зал был чистым, низким, пах щами, печёной рыбой и табаком. У стены стоял механический музыкальный ящик, но не играл. На каждой двери висела небольшая синяя пластина пожарной защиты.
Ростовцев выбрал стол в углу, откуда видел вход. Андрей сел лицом к окну. Карпов занял место так, чтобы видеть обоих и кухню.
— Один флот, — заметил Андрей.
— Что? — спросил мичман.
— Ничего.
Им принесли щи, ржаной хлеб и треску. Хозяйка, Аграфена Никифоровна Сазонова, знала Карпова и поставила перед ним маленькую рюмку.
— Не положено, — сказал боцман.
— Потому и маленькая.
— Я при службе.
— А в прошлый раз?
— Тогда служба была легче.
Она унесла рюмку, ворча о людях, которые сначала двадцать лет приучают трактир к порядку, а потом меняют привычки.
За соседним столом спорили трое. Рыбак Матвей Коробицын обвинял нынешний кабинет в новых сборах на солеварни. Отставной телеграфный чиновник Яков Пахомыч Лунёв утверждал, что сбор ввели ещё при сорок восьмом правлении. Молодой мастер с верфи считал виноватым губернатора.
— Спросите Жилина, — предложил Карпов. — Он историю продаёт.
— Историю продают все, — ответил Лунёв. — Жилин хотя бы цену пишет на обложке.
Разговор перешёл к пятидесятому правлению. Андрей слушал.
Для местных число не было ни трагедией, ни чудом. Они различали государей, регентов, кабинеты, перевороты и временные советы так же, как в его времени различали генеральных секретарей, президентов и правительства. Одних помнили по войнам, других — по налогам, третьих — по тому, что при них построили дорогу или запретили старую меру соли.
— А Империя всё время оставалась? — спросил Андрей.
Лунёв поправил очки.
— Название менялось дважды, законы — чаще. Но Россия куда денется?
— Государь меняется, Россия остаётся, — сказал Коробицын. — Только сборщик всегда новый и денег хочет по-старому.
— Николай Кириллович пятый год держится, — заметил мастер. — Может, дольше продержится.
— Не каркай, — сказала хозяйка от стойки.
— Я желаю добра!
— Государям особенно вредно, когда им вслух желают долго жить.
Никто не понижал голос до шёпота. Ростовцев слушал спокойно. Только когда мастер назвал одного прежнего регента «пьяной мебелью», мичман кашлянул. Тот заметил форму и заменил мебель на «неудачного администратора».
Лунёв, отставной телеграфист, оказался хранителем местной политической памяти. Он помнил номера правлений лучше имён государей и объяснял их через связь.
— При тридцать седьмом линия на Москву работала каждую вторую неделю, — говорил он. — При тридцать восьмом поставили новые накопители. При тридцать девятом отдали узел частной компании, и стало дороже. При сороковом вернули казне, но провода уже украли.
— А государь кто был? — спросил Андрей.
— При двух первых Алексей Третий. Потом его сестра-регентша. Потом опять он, только совет другой.
— Выходит, правление менялось, а человек на портрете нет.
— Портрет дешевле оставить, чем провода менять, — сказал Лунёв.
Мастер с верфи усмехнулся.
— Вот потому народ правления и считает. Государь в Петербурге, а новый начальник сразу тариф меняет.
Ростовцев возразил:
— Закон о правлениях ввели именно затем, чтобы смена кабинета не превращалась в борьбу за престол.
— И правильно ввели, ваше благородие, — ответила хозяйка. — Только щи от этого дешевле не стали.
Андрей слушал, как люди без страха обсуждают власть, которая официально считалась самодержавной. Империя пережила столько дворцовых смертей, регентств и военных кабинетов, что выработала собственные предохранители. Возможно, плохие. Но существующие.
— А выборы есть? — спросил он.
— В Городскую думу, земства, сословные советы, — перечислил Ростовцев. — Государственный совет частично выборный. Кабинет назначает государь.
— Рабочие голосуют?
Мастер с верфи ответил раньше офицера:
— Если имеют ценз или входят в артель. Я вхожу. Подмастерье мой — нет.
— Женщины?
Хозяйка поставила кружку на стол чуть громче.
— За дом, трактир и налоги отвечать могу. Выбирать того, кто их устанавливает, — слишком хрупкая, видимо.
— В некоторых городах вдовы-владелицы имеют голос, — сказал Ростовцев.
— Благодарю. Если муж умрёт и оставит достаточно имущества, государство наконец заметит мой разум.
Карпов поднял кружку, скрывая улыбку.
Андрей не стал рассказывать, сколько времени понадобилось его миру, чтобы право голоса перестало зависеть от пола и имущества, и как мало это гарантировало справедливость само по себе. Будущее не было удобной дубиной для спора. Оно знало собственные способы считать человека недостаточно важным.
— А у вас? — спросила хозяйка. — Женщины выбирают?
Ростовцев напрягся. Вопрос о будущем прозвучал публично.
— В его губернии другой порядок, — вмешался Карпов.
— В моей стране выбирали все взрослые, — сказал Андрей. — По закону.
— И хорошо жили?
— По-разному.
Сазонова рассмеялась.
— Честный ответ. Значит, не кандидат.
Разговор вернулся к соли и тарифам. Ростовцев тихо сказал:
— Ярославцев просил не обсуждать политическое устройство вашего времени.
— Я назвал один факт.
— Иногда одного достаточно.
— Для чего?
— Чтобы люди захотели остальные.
Андрей посмотрел на хозяйку, которая уже ругала повара за жидкие щи, и на мастера с ожогами на пальцах.
— Может, это не всегда плохо.
— Вы задержанный на военной базе.
— Поэтому не агитирую.
— А если перестанете быть задержанным?
— Тогда сначала разберусь, что здесь происходит. Советовать людям ломать дом, не зная, где у него несущая стена, — хороший способ похоронить всех внутри.
Ростовцев явно ожидал иной ответ.
— Коммунист, который боится революции?
— Старшина, который знает цену неподготовленного штурма.
Карпов поставил кружку.
— Вот теперь оба замолчали и едят. Политику на пустой желудок обсуждают только чиновники. Им за это платят.
Андрей спросил:
— Вы каждый раз присягу меняете?
— Флот присягает государю и закону о престоле, — ответил Ростовцев. — Если меняется правление при том же государе, присяга остаётся.
— А если государя убирают?
За столом стало тише.
Карпов положил ложку.
— Тогда читаем приказ Морского министерства, собираем людей и следим, чтобы на корабле не начали решать столичные вопросы пушками.
— Бывало?
— Потому и следим.
Ростовцев сказал:
— Вы спрашиваете так, будто у вас смена власти проходила спокойно.
Андрей вспомнил 1991-й — телевизор, взрослых у кухни, флаги, которых вчера не было. Потом девяностые, Кавказ, приказы, денежное довольствие, разговоры старших.
— По-разному. Но страна пережила больше названий, чем мне хотелось.
— И вы служили каждому?
— Я служил людям и стране. Бумаги сверху менялись быстрее.
— Удобная формула.
— Неудобная. Каждый раз приходится решать, где кончается страна и начинается бумага.
Карпов посмотрел на него поверх кружки. Спорить не стал.
После еды Ростовцев предложил пройти к южной набережной. Оттуда были видны врата, но приближаться не требовалось. Андрей согласился.
Дорога шла мимо школы. На дворе мальчишки в одинаковых серых куртках отрабатывали построение под командой учителя. Девочки у стены рисовали мелом круги, по которым бегали слабые искры. Увидев офицера, дети вытянулись. Один опоздал, споткнулся и едва не упал.
Ростовцев остановил строй.
— Продолжайте, — сказал он учителю. — Я не проверка.
Мальчишки разочарованно выдохнули: проверка была бы интереснее урока.