Служба продолжается (СИ), стр. 30

Журба установил коробку, проверил уровень спиртовым пузырьком и протянул к кровати четыре провода. На концах были плоские стеклянные лепестки.

— Грудь, спина, оба предплечья, — распорядился он. — Волосы мешать будут.

— Переживёте, — ответил Андрей.

Лепестки приклеились к коже без клея. От каждого по проводу пошло слабое фиолетовое свечение. Барабаны завертелись. Игла коснулась закопчённой пластины и прочертила первую линию.

— Сердечный ритм пишет? — спросил Андрей.

Журба поднял голову.

— И его тоже. Откуда знаете?

— У нас похожий принцип. Только регистрируем электрические импульсы.

— Электрические? От сердца?

— От разности потенциалов при возбуждении мышцы.

Техник посмотрел на Бельскую.

— Это он сам придумал?

— Считайте, что да. Работайте.

— Если правда, надо Крестову сказать. Мы нервный фон электричеством только в опытах снимаем.

— Пётр Фаддеевич.

— Молчу.

Не молчал он ещё минуту: ругал плохой контакт, переставлял лепесток, требовал не дышать глубоко. Наконец барабаны пошли ровно.

Бельская включила серебряный диск на минимальной отметке.

На этот раз боль была слабее. Андрей чувствовал, как тепло касается кожи, собирается под ключицей и раздваивается. Одна ветвь шла вдоль руки к ладони, вторая — внутрь, к позвоночнику. Там появилось ещё несколько направлений. Они не были трубами. Скорее тропами в мокром снегу, по которым впервые прошёл человек.

Игла на регистраторе задрожала.

— Не увеличивайте, — сказал Журба.

— Я не увеличиваю.

— Тогда что это?

Линия на пластине разделилась надвое. Первая повторяла ритм сердца. Вторая шла рядом, сбивалась, пыталась пересечь первую и уходила к краю.

— Выключайте, — сказал Андрей.

Бельская уже выключила.

Журба снял пластину, поднёс к лампе. Усы у него медленно опустились.

— Две реакции.

— Я вижу.

— Одна внутренняя. Вторая… наружу просится?

— Не формулируйте вывод до повторения.

— А повторять ему сейчас нельзя.

— Поэтому и не формулируйте.

Техник накрыл пластину чёрной бумагой.

— Я должен сделать запись в журнале.

— Сделаете под шифром палаты. Без фамилии.

— В журнале приборов шифры запрещены.

— Я дам письменное распоряжение.

— Вы не заведуете материальной частью.

— Тогда позовём капитана Гребнева и объясним ему, почему рисунок неизвестного пациента вечером будет обсуждать вся база.

Журба обиделся.

— Я двадцать два года храню врачебную тайну.

— Поэтому позвала вас, а не молодого Лебедева.

— Лебедев болтун.

— Именно.

Он снял лепестки, задержав один на правом предплечье.

— Кожа реагирует быстро. У местного взрослого при первом касании рисунок был бы уже поляризован.

— Что значит местного? — спросил Андрей.

— Родившегося здесь. На Земле.

Техник сказал это совершенно буднично.

— Вы знаете другие земли?

— Земли — нет. Миры — да. Через врата ходят партии. На тех, кто возвращается, иногда фон чужой. Но тело всё равно наше, рисунок остаётся.

— Пётр Фаддеевич, — предупредила Бельская.

— Он и так на Соловках. О вратах снаружи знает любой грамотный.

— Я не знаю, — сказал Андрей.

Журба замолчал.

— Совсем?

— В моём мире нет магии и врат.

— Тогда как вы сюда попали?

— Если выясните, скажите капитану. Он интересовался.

Техник несколько секунд изучал его лицо, потом аккуратно собрал провода.

— Мне надо снять копию пластины.

— Одну, — сказала Бельская. — Оригинал останется у меня.

— Будто я собирался украсть.

— Вы собирались показать Крестову.

— Только Крестову.

— Вон.

Журба покатил тележку к двери, бормоча про врачей, которые требуют точных измерений и не дают поговорить с человеком. Анна Павловна пропустила его в коридоре и внесла овальную пластину размером с тарелку. По краю шли зелёные деления.

— Сосудистая, — сказала она. — Из четвёртой операционной. Там спрашивали, когда вернёте.

— Через час.

— Я сказала через два.

— Вы меня знаете.

— Потому и сказала.

Сестра помогла Андрею лечь, подложила валик под повреждённую ногу. Двигалась уверенно, не спрашивая разрешения на каждое прикосновение. Когда он попытался сам поправить подушку, она перехватила руку.

— Лежите. Мы за вами потом бегать не собираемся.

— Здесь все такие добрые?

— Нет. Это лазарет.

Она вышла, оставив Бельскую с новым прибором.

— Сейчас будет больно? — спросил Андрей.

— Нет. Сейчас будет скучно. Я проверю старые повреждения и посмотрю, куда пошла проба. Не разговаривайте десять минут.

— Легко.

— Уже соврали.

Пластина зависла в нескольких сантиметрах над грудью. Бельская не держала её: медленно водила пальцами вдоль зелёных делений, и устройство перемещалось послушно. По стеклу проступал рисунок сосудов. Андрей узнавал крупные линии, хотя мелкие ветви выглядели как карта речной системы.

Когда пластина дошла до левого бедра, рисунок потемнел.

— Пуля? — спросила Бельская.

— Осколок и пуля рядом. Пулю вынули, мелочь осталась.

— Мышца зажила с укорочением. Сосуды обходят рубец. Нерв частично повреждён.

— Знаю.

— Ваши врачи не исправили?

— Не всё исправляется.

— У нас тоже.

Она провела пальцем над шрамом. Зелёный свет собрался вокруг тёмного участка.

— Я могу уменьшить спазм и улучшить кровоснабжение. Старый нерв не отращу за один раз. Мышцу придётся перестраивать постепенно, с питанием и упражнениями.

— Не надо.

— Почему?

— Сначала выясните, что ваши приборы со мной делают.

Бельская посмотрела на него почти одобрительно.

— Наконец разумное решение.

— Я их иногда принимаю.

— Запишем как редкий симптом.

Она продолжила осмотр. Нашла следы перелома двух рёбер, старое повреждение правого плеча, маленький осколок у лопатки, изменения сосудов после контузий. Каждый раз спрашивала год и обстоятельства. Андрей отвечал, пока вопросы касались тела.

— Сколько раз теряли сознание от взрывов?

— Точно — три. Возможно, больше.

— «Возможно»?

— В бою не всегда кто-то стоит рядом с часами.

— Судороги были?

— Нет.

— Провалы памяти?

— После второй — минут двадцать. Потом восстановилось кусками.

— Шум постоянный?

— Тихий. Усиливается после выстрелов, недосыпа, давления.

— Головные боли сколько раз в месяц?

— Два-три.

— Настоящее число.

— Пять-шесть.

— Почему солгали?

— Потому что два-три мешают службе меньше.

Бельская отложила карандаш.

— В вашем мире врачи тоже видят ложь?

— Нет. Просто задают вопрос второй раз.

— Значит, опыт у вас богатый.

— Мне сорок семь.

— Это не старость.

— Для штурмовой роты уже не юность.

Она ничего не ответила. Пластина поднялась к голове. В висках появилось мягкое давление, шум в ушах стал громче.

— Хватит, — сказал Андрей.

Устройство сразу отлетело в сторону, словно его дёрнули ниткой.

Бельская поддержала ему затылок. Несколько секунд комната качалась, потом остановилась.

— Что видите?

— Вас. Окно. Две лампы. Световой круг слева.

— Круг есть на самом деле. Двоение?

— Нет.

— Пальцы посчитайте.

— Три.

— Теперь?

— Пять. Вы специально быстро меняете.

— Значит, следите.

Она позвала Анну Павловну, велела принести сладкий чай и снять пульс через каждые десять минут. Потом села у окна с пластинами и начала сравнивать линии. Андрей лежал молча, пока сердце не вернулось к обычному ритму.

— Объясняйте, — сказал он.

— Сначала выводы.

— Я и прошу выводы.

— У вас нет следов естественного многолетнего воздействия маны. Ни в костях, ни в сосудистой стенке, ни в нервной ткани. Даже люди с ничтожным резервом к двадцати годам имеют характерные уплотнения. Вы — нет. Это подтверждает по меньшей мере одно: выросли вы не здесь.