Служба продолжается (СИ), стр. 29

— Вы сегодня не выспитесь.

— Уже понял.

Она выслушала сердце, лёгкие, простучала рёбра. На вдохе боль сбоку усилилась, но дыхание не проваливалось. Бельская записывала быстро, привычным мелким почерком.

— Ваши врачи что делали после трёх контузий?

— Лечили.

— А вы?

— Возвращался в строй.

— Это не лечение.

— Зато честный ответ.

Она подняла глаза.

— У вас есть близкие родственники с болезнями сердца, припадками, душевными расстройствами?

— Отец умер от инфаркта. Мать — онкология. Брат здоров, насколько знаю. Сестра тоже.

— Возраст?

Он назвал. Бельская остановила карандаш.

— Сестра младше вас на двадцать лет?

— Да.

— Дети у вас есть?

— Нет.

— Жена?

— Нет.

— Когда в последний раз видели семью?

— Не относится к ране.

— Относится к состоянию человека, который утверждает, что умер и проснулся за сто с лишним лет до рождения своих родителей.

— Восемь месяцев назад. С братом говорил недели три назад, с сестрой переписывался перед командировкой.

— Они считают вас живым?

Андрей посмотрел на неё.

— Не знаю.

Бельская не извинилась за вопрос и не отвела глаза. Только поставила точку в строке.

— Я не следователь, — сказала она. — Мне не нужно ловить вас на лжи. Но тело слышит то, что человек пытается не говорить. Пульс ускорился. Дыхание стало мельче. Если я буду касаться этой темы во время диагностики, реакции могут исказить рисунок.

— Тогда не касайтесь.

— Именно это и выясняю.

Она проверила повязку, сняла внешний слой и удовлетворённо кивнула работе Кудинова. Затем взяла серебряный диск.

— Якорь, яблоко, медь, — сказал Андрей до вопроса.

— Память краткая сохранена. Теперь предупреждение. Этот прибор ничего в вас не вкладывает. Он создаёт слабое поле, а ткани отвечают. Большинство людей ощущает тепло или покалывание. Если станет больно, говорите сразу.

— А если терпимо?

— Особенно если терпимо.

Она повернула диск. Концентрические окружности засветились одна за другой, от края к центру. Воздух запах озоном и полынью. Андрей приготовился к удару, но почувствовал только холодное давление на коже.

— Пока ничего, — сказал он.

— Молчите.

Свет переместился к груди. Где-то глубоко, за грудиной, будто провели тупой иглой. Он напрягся.

— Больно?

— Уже нет.

— Значит, было.

— Секунду.

— Мне достаточно секунды.

На диске погас внешний круг. Потом второй. Свет собрался в центре, дёрнулся и внезапно растёкся по всем линиям сразу.

Бельская застыла.

За дверью часовой переступил с ноги на ногу. В гавани снова загудела канонерка. Обычные звуки продолжались, но лицо врача стало совершенно неподвижным.

— Что? — спросил Андрей.

Она выключила диск, подождала и включила снова. Результат повторился: свет искал путь, не находил и расходился сетью тончайших, беспорядочных нитей.

— Прибор сломан?

— Нет.

— Тогда что?

Бельская подняла на него взгляд.

— Тогда, Андрей Сергеевич, капитан Гребнев задал неверный вопрос. Следует выяснять не только, откуда вы пришли.

Она положила ладонь ему на грудь, точно над сердцем.

— Следует выяснять, почему вы вообще живы.

Андрей хотел ответить шуткой. Подходящих было несколько: про вредный характер, про флотскую привычку переживать начальство, про врачей, которые никак не дадут человеку спокойно умереть. Ни одна не вышла наружу.

Ладонь Бельской оставалась тёплой. Под ней сердце билось чуть быстрее нормы — упрямо, материально, без всякой мистики. Андрей слышал гул крови в ушах и далёкий шум гавани. Если это была посмертная галлюцинация, она проявляла слишком большой интерес к его давлению.

— Когда выясните, доложите, — сказал он наконец.

— Сначала доложу вам. Если будете слушаться.

— Это условие невыполнимое.

— Тогда проживёте в неведении.

Она снова повернула диск, и белые линии на стекле зажглись вокруг человека, которого уже один мир счёл мёртвым.

Глава 6. "Доктор Бельская"

Лазарет ВМБ «Святой Михаил», 25–26 сентября 1890 года

На второй попытке боль пришла без предупреждения.

Она началась под ладонью Бельской и прошла внутрь груди тонкой горячей нитью. Не удар, не ожог. Скорее ощущение, будто кто-то медленно проталкивает провод между рёбрами, обходя кость и цепляя всё живое по дороге.

Андрей втянул воздух.

— Стоп, — сказал он.

Свет погас раньше, чем он закончил слово.

Бельская убрала ладонь. На её пальцах остались бледные голубые искры, одна за другой ушли под кожу.

— Где?

— От груди к позвоночнику. Потом вверх, к левому плечу.

— Характер боли?

— Горячая игла.

— Сердце?

— Не похоже.

— Решать буду я.

Она прижала стетоскоп, сосчитала удары, потом надела ему на запястье широкую кожаную манжету. К манжете вместо резиновой груши крепилась металлическая капсула с двумя стрелками. Бельская повернула винт. Кожа сжалась вокруг руки сама.

— Сто пятьдесят на девяносто два, — сказала она. — Для покойника бодро.

— Я нервничаю, когда врач светится.

— Я не свечусь.

— Пальцы светились.

— Это остаточный отток. Нормальное явление.

— Для вас.

Бельская записала показания и нажала медную кнопку у кровати. Через минуту вошла женщина лет двадцати пяти в сером платье и белом переднике. На шее у неё висела овальная пластинка с красным крестом.

— Анна Павловна, принесите второй регистратор, сосудистую пластину и позовите Петра Фаддеевича. Скажите, что мне нужен человек по приборам, а не его мнение о пациенте.

— Он всё равно принесёт оба, — ответила сестра.

— Тогда мнение оставит за дверью.

Анна Павловна посмотрела на Андрея. Не с любопытством — скорее проверяя, не требуется ли простыня или таз.

— Воды хотите?

— Хочу.

— Маленькими глотками.

Она налила из графина и подала стакан. Андрей выпил половину. Вода пахла серебром, как та, что дал Кудинов.

— Что в ней?

— Ничего, — сказала сестра. — Графин обеззараживающий.

Она ушла.

Бельская подвинула стул ближе.

— До моего осмотра фельдшер дважды пытался снять обычную диагностическую реакцию. Оба раза прибор не увидел привычного контура. Сейчас я провела слабый пробный поток. У обычного человека он замыкается по существующим каналам и возвращается к диску. У вас поток пошёл в ткани.

— Плохо?

— Если бы он остался там — да. Но прибор показал возврат с нескольких направлений одновременно.

— По-человечески.

— Представьте водопровод.

— Уже лучше.

— У всех людей есть трубы. В младенчестве тонкие и мягкие, затем они расширяются там, где ими пользуются. К вашему возрасту рисунок давно определён. У лекаря — один, у бойца — другой, у человека без дара всё равно остаётся сеть малой естественной циркуляции. У вас труб нет.

— Совсем?

— Были бы совсем — проба рассеялась бы равномерно. Вместо этого энергия начала прокладывать путь там, где его не существовало минуту назад.

Андрей посмотрел на собственную грудь. Кожа не изменилась. Под ней оставалось слабое покалывание.

— Поэтому боль?

— Вероятно.

— Вы часто лечите то, о чём говорите «вероятно»?

— Каждый хороший врач. Плохой говорит «точно» до вскрытия.

Дверь распахнулась. Вошёл полный мужчина с редкими волосами и серыми усами. Он катил перед собой тележку, на которой стояла латунная коробка с двумя барабанами, стопка пластин и пучок проводов в шёлковой оплётке.

— Старший техник лазарета Пётр Фаддеевич Журба, — сообщил он Андрею, хотя тот не спрашивал. — Госпожа доктор утверждает, будто у неё опять приборы виноваты.

— Я утверждаю обратное, — сказала Бельская. — Первый регистратор исправен. Мне нужна независимая запись.

— Независимых записей не бывает. Бывают правильно заземлённые.