Служба продолжается (СИ), стр. 135

На второй опоре Пасынков увидел, как поле уходит под нижнюю каменную ступень. Он хотел закрыть её дополнительно, но Гуров указал на больничную лестницу, которую накроет обратным откликом. Штабс-капитан разрешил ослабить край до старого сухого колодца. Чирков донёс это Карпову; тот, не вставая со своей перевязанной рукой, попросил Кулешова отвести крайнее отделение. На карте манёвр выглядел отступлением. В действительности он освобождал место, куда через минуту ударит волна после артиллерии, и давал магам шанс сохранить опору для другой дороги.

Шахов в лазарете услышал знакомое дрожание рабочего стекла через открытую дверь. Попросил дать ему пластину, чтобы хотя бы смотреть на рисунок. Елагина отказалась по приказу врача, но передала Гурову через посыльного замечание пациента: когда края второй опоры в прошлый раз бледнели снизу, нагрузка возвращалась не в центр, а в соседний металлический стык. Гуров проверил стык и обнаружил там первые признаки перегрева. Шахову не пришлось вставать и терять сознание на посту, чтобы быть полезным. Ему позволили объяснить наблюдение, а здоровый оператор по нему отвёл ток в безопасную часть камня.

Сомов держал руку на батарейной связи, пока Игнатьев не назвал полный сектор. Спина существа оставалась поднятой над морем, словно отдельный берег, который забыли нанести на карты. Два залпа последовали с небольшим промежутком. Первый разбил плиту у дальней присоски; второй ударил внутрь открывшегося щитка. На сушу полетела смесь костяной крошки и бледной воды. Вода на середине пути словно решила, что стекать ей нужно вверх, и ударила по навесу на пустой сторожке. Там не стояли люди — ещё утром Гребнев вывел караул. Крыша исчезла. Когда дым рассеялся, большой организм не лежал без движения: он нашёл другую опору в пролёте и стал медленно разворачивать тяжёлую часть к укреплённой стене.

Игнатьев получил просьбу повторить залп немедленно. Он показал Зябликову перегретую казённую часть и отказал себе и Сомову в красивой быстроте. Потребовалась очистка, проверка крепления, перезарядка. У артиллерии было много силы, но не было бесконечного числа выстрелов в минуту. Капитан, услышав отказ по условиям орудия, не стал переводить спор в вопрос послушания; попросил определить, чем удержать цель в поле зрения до следующего реального выстрела. Гуров ответил: второй опорой целиком нельзя, можно на короткий срок изменить угол нижнего заслона, если люди уйдут от сухого колодца. Оболенский принял задачу вывода людей, а не права решать за мага, выдержит ли опора.

Ростовцев наконец увидел на рычаге черту, о которой предупреждал Ушакова. Подвижная отсечённая цепь начала возвращать нагрузку раньше, чем батарея была готова. Он мог разомкнуть её по своему условию безопасности сейчас, и Гуров поддержал бы решение. Тогда изменённая рамка ослабеет до нового залпа. Он передал обоим постам сведения без сокрытия: отложить дальше одного деления нельзя. Через две минуты обратный путь превратится в ещё один включённый провод; разомкнуть его вручную уже будет опасно. Оболенский сообщил Сомову, что людям на нужном участке осталось на отвод меньше, чем времени батарее на повторение огня. Такой рапорт не обещал удобной победы. Он давал командиру возможность выбрать меньшее зло вовремя.

В школьном дворе после сообщения о Боброве Пелагея поймала себя на желании немедленно привести Аграфену к носилкам. Показала ей вместо того, где Баранов и врач определили место встречи после осмотра. Женщина шла быстро, затем остановилась перед дверью: боялась увидеть мужа чужим человеком после всего, что с ним произошло. Пелагея не сказала «всё будет как прежде». Он жив, она здесь, врач рядом — больше ей никто пока не мог обещать. Макар, увидев жену, попробовал поднять испачканную ладонь и в первый раз за ночь улыбнулся без усилия.

У сухой ступени Кулешов забрал последних двух матросов. Один из них, Чирков, нёс колокол, потому что оттуда не было провода к штабу. Море вслед за ними выступило из камня тонкой полосой, как темнеет след от влажной тряпки на деревянном столе. Нельзя было определить, остановится оно само или прорежет дорогу. Оболенский попросил Чиркова отметить на стене мелом линию, где стояла нога последнего человека, пока место ещё оставалось обычным. Когда вода поднялась на ладонь выше, было ясно: заслон Гурова выдерживает, но отступает. Ожидание второго артиллерийского выстрела теперь имело не абстрактную цену, а видимый след у края ступени.

Тучкова сообщила Сомову, что изменённая рамка лучше всего держит большой панцирь только в одной позиции. Если тело двинется вдоль волнолома, рамка не сможет следовать за ним; её назначение — оставить уязвимый борт под артиллерией, пока люди не уведут береговую группу. Предложение «расширить действие» она отвергла до просьбы. После того как Андрей заплатил за один грубый контакт, было бы особенно легко принять временное совпадение за будущий проект обороны. Варвара оставила на схеме узкую полосу сопротивления и написала возле неё время; без этих двух границ штаб скоро потребовал бы от стекла невозможного.

Оболенский отдал Кулешову половину резерва, а сам с Лыткиным направился к боковой стойке. Его плечо не позволяло в одиночку тащить тяжёлое, но стоять у кромки нужно было не для этого. В поле на одном участке появилось подобие второй бледной лестницы; матросы могли принять её за сухой обход и оказаться прямо под панцирем. Лыткин измерил расстояние между старыми вехами верёвкой, на которую во время разведки настоял Карпов. Нужная ступень лежала на прежнем месте; бледная лишняя находилась там, куда верёвка не доставала. Оболенский поставил возле неё понятный знак отхода, и даже в сумерках людям было видно, куда нельзя идти. Матрос спросил, сколько выдержит знак, если камень снова переменится. Лейтенант ответил: «Пока мы сами его видим. Потом проверим заново».

На батарее Игнатьев сменил человека у дальнего орудия, у которого после третьего залпа подрагивали пальцы. Матрос 1-й статьи Филипп Киреев сказал, что способен работать; его поставили к ящикам под защитой, а к горячему стволу направили выспавшегося моряка. Киреев не счёл это милостью. Через час, когда второй расчёт попросил снаряды, он сумел подать их в правильном порядке и заметил, что одну пустую гильзу ошибочно поставили возле полных. Неожиданная важность этого маленького дела отозвалась в нём позднее, уже после боя. Сейчас он просто убрал опасную вещь и крикнул Зябликову, что ящик чист.

От Рыжова пришёл новый знак: на дальнем берегу открытая плита чудовища задевает каменную грань при каждом повороте. Если орудия ударят в эту грань, не затронув нижний склон, тяжёлое тело может лишиться опоры. Игнатьев запросил угол у Гурова и проверил сектор сверху. Пустая сторожка уже разрушена; школьный путь защищён другим холмом, но рядом по камню всё ещё ползла подвижная заслонка магов. Гуров предложил отвести её на короткую длину при сигнале артиллерии. Кулешов должен был сначала снять с уступа своих. Связист не сокращал цепочку до «все готовы»: требовались три раздельные отметки, и каждую вёл человек, отвечающий за свою часть.

Рычаг Ростовцева достиг следующей риски. Он опустил ладонь на безопасную деревянную рукоять и ощутил, как по ней передаётся чужая мелкая вибрация. Стол с лентами стоял устойчиво, но сам воздух вокруг него будто уже хотел сделать помещение длиннее. Младший связной предложил остаться один и отослать старшего в укрытие. Ростовцев отказал: если выдержка сработает как задумано, нужна будет пара свидетелей времени разрыва; если нет — двое быстрее перекроют внешнюю дверь и сообщат Ковалёву. Они оба могли погибнуть, но оставаться вдвоём требовалось делу, а не красивому образу верности. Он проверил сухую лестницу, по которой они уйдут после первого правильного щелчка.

На борту сторожевого судна Сомов получил сообщение о том, что спасённый Зотов пришёл в себя после перевязки. Капитан мог бы остановить защиту одной двери ради вопросов к нему; не стал. Матросу понадобились хирург и время, а командиру — известие, что два имени в списке пропавших теперь возвращены живыми. Он попросил весть передать Карпову. Боцман, сидевший с перебинтованным плечом у сухой связи, сперва переспросил, не спутали ли фамилию. Ответ пришёл по двум независимым путям, и Карпов произнёс: «Тогда хорошо». Больше слов ему не хватило; за окном батарея снова искала угол.