Служба продолжается (СИ), стр. 134

Рыжов поднялся на короткий уступ, откуда школьный двор просматривался через дыру в стене. Две фигуры действительно шли по направлению от старых погребов, одну вёл другой человек; обе время от времени пропадали в блеске, а затем появлялись на том же камне. В бинокль нельзя было определить ни одежды, ни пола. Он вызвал второго наблюдателя, Лыткина. Тот увидел движение, но насчитал только одну фигуру и тень; между их площадками был разный угол. Рыжов передал штабным: «Вероятно люди, двое или один с отражением. Место — сухой двор ниже школы. Время — сейчас. Из своего поста подойти безопасно не могу». Добавил маршрут, по которому можно послать проверку, не открывая новой дороги с моря.

Сомов направил к двору пару Кулешова с отдельным сигналом для батареи: пока они там, сектор остаётся закрытым. Кулешов не хотел верить в ещё одних оставшихся жителей после нескольких пересчётов. Хотел только узнать, кто на месте, а не спорить с учительницей или штурманом о полноте списков. По пути под сапогами потрескивала соль, выпавшая из сухого воздуха. Когда они достигли первой стены, большая спина отступила от светлого пролёта и море за ней на миг показалось обычным. Матрос рядом сказал: «Уходит». Кулешов ответил, что не слышал приказа снимать дозор, и продолжил идти к тем двум неясным фигурам.

В школу тем временем пришёл список для очередной сверки имён. На бумаге оставалось пустое место после семьи Бобровых: Аграфена находилась у следствия, Макар пропал, но их старшая дочь в городе у родственников и на острове сегодня не была. Молодой писарь хотел закрыть строку знаком «семья в безопасности». Аглая остановила его. В безопасности дочь, потому что она далеко; о родителях известно меньше. Две галочки в одном доме нельзя превращать в одну, если люди существуют по отдельности. Писарь исправил запись и отнёс список Сомову, который с тех пор уже не позволял переносить фамилии из вчерашней эвакуации без проверки нынешнего места каждого человека.

У наружного колокола Игнатьев потребовал свежей проверки пустого сектора после появления двух фигур во дворе. Человек на одном из постов видел там только белую полосу, Рыжов на другом — движение. Не сговориться на удобном слове «отражение» заставила записанная заранее форма доклада: один наблюдатель назвал вид и место, другой указал, чего именно не видит. До возвращения пары Кулешова артиллерист сохранил запретный угол. При таком решении каждая минута обходилась дорого. Однако выстрел, сделанный поверх неизвестных людей, не купил бы обороне ни секунды, которой можно затем гордиться.

В другом конце гавани Ростовцев поставил точку рядом с растущей чертой: прибор дошёл до предельного положения, при котором он ещё мог без травмы разомкнуть рычаг. Больше часа ждать невозможно. Он оставил у аппарата сменного связного, а сам пошёл к наружному колоколу, чтобы увидеть, когда Игнатьев подаст знак готовности. Прежде чем уйти, показал дежурному две засечки и заставил повторить предел собственными словами. Самому Ростовцеву в прежние недели не всегда доверяли задачи важнее переписи сигналов; теперь он отдавал чужому человеку право остановить его работу, если тот первым заметит неисправность. Дежурный спросил, как звать инженера у конца кабеля, чтобы передать предупреждение лично. Ростовцев назвал Ковалёва и указал второй, сухой путь. Никакого второго Плеханова им не нужно было и не откуда взять. Их шанс состоял из уже сделанного Андреем короткого толчка и следующих точных действий людей, которым придётся удержать берег без него.

Глава 29. "Берег удержать"

Соловки, 3 ноября 1890 года

Кулешов нашёл первого человека по звуку кашля. Во дворе под бывшей конторой стояли разрезанные пополам сани, белые с наружной стороны, обычные мокрые изнутри. За ними кто-то пытался поднять повалившегося товарища. Белый свет каждый раз отбрасывал от обоих третью тень; отсюда и разница в счёте Рыжова и Лыткина. Кулешов не стал звать людей по фамилиям наугад. Представился сам, дал второму матросу прикрыть проём и спросил, могут ли они идти.

Поднимавший назвался Фролом Шестаковым, работником артели, которого подрядили сегодня вывести инструмент из старого погреба. Лежавший с посиневшими губами был Макар Бобров. Он пропал ещё до тревоги, и теперь лицо у него казалось старше на несколько дней больше, чем прошло на острове. Шестаков нашёл его в сухом стоке только утром, когда с внешней стороны провалилась решётка; не мог провести по школьной дороге из-за воды на камне. О том, что произошло с Макаром раньше, они не знали. Кулешов попросил у обоих не объяснения, а одну задачу: дойти за ним до закрытой стены, прежде чем батарея откроет новый сектор.

Бобров при слове «батарея» поднял руку. На запястье краснел след верёвки, как после долгой переноски тяжести. Он хрипло попросил не вести его обратно к водомеру. Ему ответили: дорога идёт наверх. Фролу дали поддерживать здоровую сторону, матрос взял другую. Над открытым двором ширина воздуха менялась: сани казались то ближе, то дальше. Кулешов отмечал шаги по знакомым заклёпкам стены, а не по нарисованной прямой. Когда все трое оказались за укрытием, подал условленный фонарный знак Рыжову. Батарея всё ещё не стреляла через них.

Черкасский получил фамилию Боброва, но не отдал Аграфене Петровне первое сообщение «муж спасён» по одному звуку из трубки. Он попросил Баранова и врача подтвердить личность и состояние. У матросов после вчерашнего боя были основания остерегаться видений знакомых лиц, а у семьи — право не слышать преждевременную радость. Пелагея Никифорова, помогавшая на кухне, увидела Макара на носилках, узнала нашивку на воротнике и рассказала, как он ругался на тесные зимние рукава. Бобров ответил той же смешной жалобой. Это было сильнее любого вывода по обувному следу, но для медицинской помощи ждать разговора не пришлось.

Андрей услышал фамилию через дверь перевязочной. За ней сразу прозвучал второй доклад — через несколько минут у нового сектора будет чистый угол. Он потянулся за столом, чтобы подняться. Елагина остановила его рукой; ноги поднимали его охотнее, чем грудь давала дышать. Бельская вернулась с осмотра Боброва и увидела, как он пытается идти без обуви. «Нужно убедиться, что они вышли», — сказал он. Она ответила, что их уже внесли в список у батареи, и показала подпись двух наблюдателей. Он хотел проверить собственными глазами. Тогда она объяснила цену его следующего шага без угрозы и усмешки: ритм сердца вновь рвётся, при падении он загородит проход людям, которые несут настоящего раненого.

Когда слова не остановили его, Бельская применила приготовленное успокаивающее средство в малой дозе и велела Елагиной наблюдать дыхание. Она не «выключила героя», чтобы выиграть спор: острое состояние требовало лечения, а его воля в эту минуту толкала больного прямо в опасность. Андрей успел раздражённо сказать, что на такое согласия не давал. Доктор ответила: на опыт с вашей силой я его тоже не давала; сейчас лечу последствия. Последним он услышал снаружи голос Оболенского: тот подтвердил отступление людей Кулешова поимённо. Потом рама двери и белый свет на потолке распались на несвязанные полосы.

Сомов получил из перевязочной сообщение «Плеханов более не участвует» и положил его поверх карты. Это не меняло следующего приказа: ослабленная рамка уже работала независимо от присутствия Андрея. Он передал Игнатьеву разрешение на два подготовленных сектора; Гурову — сигнал не усиливать вторую опору выше названного предела. Ростовцеву сказал ждать не общего «пора», а собственной последовательности подтверждений. На севере большой организм снова поднимал бок, а переполненное узкое море не могло быстро взять его обратно. У людей было мало времени и достаточно договорённостей, чтобы не превращать его в гонку одного человека с чудовищем.

У батареи Зябликов поставил самый старый щит между новым подающим и открытой водой. Краска на щите успела вспучиться от первого удара; заменить его теперь было нечем. Мастер попросил матроса не пытаться ускорить заряжание ради вида храбрости. Орудие, которое даст выстрел на два удара позднее, всё ещё способно попасть; человек, перепутавший порядок затвора, не поправит его уже после залпа. Игнатьев пристреливал внешний край, но ждал одновременно и подтверждения о выходе Боброва со двора. Кулешов передал фонарь, затем голос, потом записку через Рыжова. Три дороги существовали не для украшения порядка: одну мог проглотить белый свет, и две другие сохранили бы запретный сектор до конца.