Служба продолжается (СИ), стр. 119
Ковалёв приметил два заводских отверстия под крепёж и третье, высверленное криво вручную. Эта смешанная работа многое говорила о последовательности сборки, но не о лице сборщика. Если коробку принесли позже, она могла пользоваться прежним источником; если прежней была коробка, позже добавили иной выход. Оболенский велел сделать рисунок соединений, не касаясь их. Карпов посветил из-за плеча, держа фонарь так, чтобы сапёр видел тень каждого винта. Двигать кожух без причины никто не предложил.
Под обрезком холста в углу лежал деревянный футляр от катушки. Крышку отжали без инструмента; внутри оказался пустой ложемент с бумажной печатью военного телеграфа. Ростовцев мог позднее сравнить номер с украденной у Климова катушкой. Самой катушки в футляре не было. Ни того, что она здесь уже работала, ни того, что её не принесли только для подмены, пустая деревянная форма не доказывала. Рыжов, услышав о футляре через поворот, вспомнил письмо Климова матери на столе связиста и крепче прижал к груди сигнальную трубку. Имя покойного возвращалось в дело вещами, не объяснением смерти.
Карпов заметил на полу рядом с футляром маленький серый комочек. Это оказался мокрый кусок детской рукавицы, только высохнувший слишком быстро и ставший твёрдым, как дерево. Он поднял его за угол пинцетом и положил в пакет отдельно от телеграфной бумаги. Была ли рукавица чья-то живая, принесло ли её из школы вместе с вещами или она лежала здесь с прошлой зимы — не угадаешь по клочку. Но под бетоном у сухого хребта не должно быть детской одежды в день, когда семьям пришлось уйти. Оболенский приказал не сообщать находку матерям до установления владельца; молчание о неопознанном клочке не должно превращаться в успокоительную выдумку.
Снаружи под сухим камнем впервые за утро выступила вода. Рыжов увидел одну каплю, затем вторую и поднял условленный знак «изменение», а не «нападение». Лыткин отсчитал по вехе, что берег внизу оставался там же; вода не поднималась от моря. Внутри камеры Ушаков без команды отступил на шаг: его пластина внезапно потемнела у руки. Гуров позволил ему довести прибор в защищённый футляр и тут же приказал всем оставить камеру. Оболенский успел снять лист с рисунком; Ковалёв проверил зажим на прежней пружине, чтобы отход не раскрыл её. Карпов подал короткий сигнал матросам у поворота. Их десять минут закончились раньше часов.
Пока люди выходили, по пустому коридору прокатился ровный низкий звук, словно кто-то далеко провёл ножом по стеклу. Пол под красной тряпицей качнулся; трос между дверью и брусом натянулся. Ковалёв схватил Ушакова за ворот шинели и отдёрнул на старую плиту. Ушаков упал, пластины в футляре звякнули, но остались закрыты. За ними новый бетон просел на толщину ладони. Если бы они вчера бежали туда за одной блестящей точкой на карте, троих уже могло бы не быть.
На пороге галереи Карпов пересчитал людей по именам, не по шагам: Ушаков, Ковалёв, Лыткин, Рыжов, Гуров, Оболенский, сам. Матросу, стоявшему на внешнем дозоре, ответили отдельно. Никого не оставили в камере. Только после переклички лейтенант распорядился передать батарее направление нового хода и запретить огонь до уточнения, не идёт ли он под школьной дорогой. Устье сухой линии уже показывало угрозу; нельзя было превращать помощь артиллерии в удары по собственным укрытиям.
На верхней площадке Ушаков снял ремень с футляром и вдруг обнаружил, что не чувствует мизинца. Бельская, ожидавшая в сухом пункте, различила не магическое поражение, а сильный ушиб локтя после падения. Она оставила его под наблюдением на час, повязала руку и запретила возвращаться к пластинам до повторного осмотра. Ковалёв вывихнул палец, когда держал его за шинель; тот попросил сначала закрепить дверь водомера. Врач сказала, что палец останется с ним и после укрепления двери, если он позволит ей поработать две минуты. Приказ на дополнительный караул подписал Оболенский, пока сапёр морщился над холодной водой и бинтом.
Рыжов отнёс в штаб оба измерительных листа и собственную грязную карту. Андрей заметил на её краю маленькую чёрную черту, которой не было на аккуратной копии Ростовцева: ступеньки за пустым складом. Молодой матрос рисовал то, что видел ногами, а не то, что ожидал увидеть техник. Между ступенями и тёмной точкой теперь получалась линия, которой не было ни на одном из трёх официальных листов. Андрей не назвал её прямым ходом к истине. Попросил Ростовцева точно перенести и погрешность, с которой Рыжов отмерял расстояние при плохом свете. В большой карте новая полоса оказалась широкой, как две комнаты, зато прочно легла на сухой хребет.
— Это не центр моря, — сказал Ростовцев. — И не старый водоприёмник. Только я ещё не знаю, чем она управляет.
Гуров, положив рядом свой рисунок пластины, предложил временную рабочую версию. Тонкий трубопровод приносил сюда давление настоящего прилива. Коробка давала короткий толчок, не совпадающий с обычной волной. Кабель от верхнего зала и восточный провод делали линию связанной с остальным комплексом, но соединения могли работать в разные стороны. Чтобы назвать сухую камеру источником чужой фауны, недоставало доказательства перехода от коробки к той воде, откуда вышли тела. Чтобы не охранять камеру — уже хватало.
На этом месте Гребнев прервал разговор и приказал сделать простую вещь: отвести школьные повозки ещё на одну дорогу дальше от восточного провода. Про его назначение никто не знал; именно поэтому стоило исключить возможность, что он тянется под временным укрытием. Черкасский потребовал, чтобы переселение согласовали с Аглаей Журавлёвой и Бельской: увезти детей в холодный сарай ради красивого отступа на карте означало поменять одну опасность на другую. Выбрали верхнюю школу, где работала печь. Помощь предложил кузнец, накануне привёзший сани для больных, хотя ему самому хотелось выйти на берег искать пропавшего двоюродного брата.
После полудня из артели пришёл ответ о Боброве. Макар незадолго до исчезновения носил цемент и доски на старую водомерную лестницу, работая по разовой бумаге от портового распорядителя. Кто выписал бумагу, в списке рабочих не значилось; распорядитель уверял, что передал её из конторы, а контора уже была закрыта следствием. Пелагея Никифорова нашла лишь оборванный угол с двумя буквами и пятном чернил. Баранов приобщил угол к делу, не привязав его к подписи Худякова. Нанятый грузчик мог подняться на лестницу ради денег и после погибнуть, мог узнать слишком много, мог сам вернуться. За каждым вариантом стояла Аграфена Петровна, которой каждый вечер предлагали ждать ещё один.
Андрей попросил у Бельской разрешения сообщить ей только подтверждённую работу у водомера и объяснить, почему сейчас нельзя идти по его следу. Бельская напомнила, что сообщать семье обязан не больной советник, а следователь с человеком, которому она доверяет. Баранов взял Пелагею в сопровождение. Позднее он рассказал лишь, что Аграфена выслушала и спросила, ищут ли живого. Он ответил: «Ищем человека. Пока другого ответа нет». Она не поблагодарила, он и не ждал.
Вечером Оболенский проверил дверь с сухой стороны вместе с Ковалёвым. Никаких дополнительных испытаний пластинами не делали. Под их ногами снова появился краткий толчок и ушёл, едва видимый на шкале, которую Ушаков успел оставить у безопасной отметки. В тот же час со стороны второго водоприёмника наблюдатель сообщил о неправильном обратном течении воды. Отметки совпали в пределах погрешности двух разных часов, не воображаемого безошибочного секундомера. Четыре человека у разных точек сообщили о перемене независимо. Не было нужды ждать, пока ещё одно существо покажет связь, чтобы выставить охрану и готовить отсечение кабеля при угрозе; было бы безответственно объявить точную схему механизма уже известной.
Черкасский вызвал начальников в зал, где старые стены заставляли говорить тише. Он взял на себя охрану документов и связь с Петербургом, попросил письменный порядок допуска к сухой камере и к раненым. Гребнев определил боевой рубеж, Сомов оставил лодки в готовности, Игнатьев подтвердил запретные секторы, Бельская — время, за которое её люди смогут снять пострадавших с верхней площадки. Каждый из них имел основание сказать «нет» до нового выхода; на листе приказа для этого оставили отдельную строку. Черкасский не назвал возникший порядок ни новым родом войск, ни собственным изобретением. Во время первого боя его уже начали складывать люди, которые берегли границы чужого ремесла.