Служба продолжается (СИ), стр. 118
— Иногда хватит пороха, — сказал Ковалёв. — Не буду проверять его собственной рукой.
Карпов провёл трос вокруг опорного бруса, не касаясь двери. Ковалёв освободил проволоку крюком и запер её в металлическом зажиме. Только после этого старый замок сняли из-за щита. За дверью обнаружился короткий водомерный коридор, настолько тесный, что двое не могли пройти рядом. На полу лежали гнилые обломки прежней шкалы и блестела недавно срезанная кромка кабеля. От коридора уходил второй ход не вниз к водоприёмнику, как следовало из старой карты, а вглубь сухого хребта. У него был новый металлический порог.
Оболенский остановил людей у входа. Они ещё не знали, куда ведёт ход, есть ли там человек и что осталось от пружины; обнаружение новой двери не меняло срок разрешённой разведки. Он передал Ростовцеву описание и попросил назвать время по штабным часам. До предписанного возвращения оставалось сорок минут. Этого хватало на измерение двух направлений, не на прочёсывание неизвестной галереи. Рыжов отметил на двери высоту прорези: её верхний край покрыла тонкая чёрная пыль, такую же вчера видели на плавающих осколках. Этой детали он доверял меньше остальных; не стал объявлять её следом большого существа.
Селивёрстов, не отправленный на берег из-за усталости, сидел в штабе и следил за повторением сигналов. Он первым заметил, что изменения пластины на сухом хребте не совпадают с верхней решёткой на три удара маятника. На берегу Ушаков повторил измерение трижды, меняя положение самого прибора; расхождение сохранялось. Ростовцев поставил отметки на листе без объяснения. Андрей посмотрел на эти три удара и вспомнил Тучковину записку. Если сухой хребет получает собственную «меру» воды, задержка могла быть частью цепи; если просто отражает сигнал другого контура, тоже. Разница была в том, куда придётся идти дальше и кого туда посылать.
Гребнев потребовал сообщить расчётливую версию Оболенскому без слов «мы нашли». Лейтенант подтвердил получение и велел Ушакову не подавать пробный импульс: отвечать устройству его же языком до осмотра всех выходов опасно. Вчера эта осторожность стоила бы им потерянной скорости; сегодня именно она сохраняла время на обратный путь.
В галерее пахло мокрым деревом и свежей смолой. Если держать фонарь совсем низко, на полу проступала граница: старый камень до порога, новый бетон дальше. Кто-то протащил через заброшенный водомер не одно изделие, а целую смену работы — заливал раствор, прятал стружку, провёл тонкий кабель вдоль шва. Рыжов увидел на стене кривой карандашный крест. Так на его родной верфи отмечали порченую доску. Он уже хотел сказать, что здесь был знакомый грузчик, когда Лыткин показал ему второй крест на метр ниже: знаки стояли против двух шурупов, на которых держалась проводка. Имя по рисунку выдумали бы зря.
Ковалёв проверил воздух у порога огнём защищённой лампы и тросом — прочность пола. Первый метр выдерживал; за ним под плитой отзывалась пустота. Он велел оставить на этом месте красную тряпицу, чтобы никто не шагнул по привычке. Справа, там где мох прорезала борозда, шёл круглый канал величиной с детскую руку. По нему можно было подать воду под гребень, не затопив всю галерею. Поручик не нашёл на первом осмотре трубы, достаточно большой для живых существ. Это не закрывало вопрос о том, где они вышли вчера: через водоприёмник и эту сухую линию мог идти лишь сигнал к нему.
Гуров попросил Ушакова встать у первого изолирующего кольца, сам сместился на несколько шагов вниз. Их пластины показали направление изменения, но не дали изображения за бетоном. Знак как будто шёл из двух сторон сразу: слабый от моря и короткий сильный из глубины хребта. Как только Ушаков повернул свою пластину к бетону, дальний край на миг потемнел. Гуров приказал возвращать её прежним ходом, не оставлять неподвижной перед неизвестным ответом. Слово «питающий узел» пока означало только гипотезу о том, что короткий сильный толчок рождается здесь, а морской — не управляет им целиком.
На сухом уступе позади группы Лыткин вдруг услышал стук — три быстрых удара, пауза, два. Он схватился за сигнальную трубку; Рыжов удержал его, потому что условный знак Оболенского был другим. Стук повторился из галереи, совсем близко к полу, как будто человек изнутри просил открыть дверь. Ковалёв коснулся стенки деревянной рукоятью: точно такой же ритм отбил невидимый клапан, когда по каналу прошла тонкая струйка. Вода в канале могла нести звук от человека, но могла сама играть в железе. Оболенский велел передать оба наблюдения отдельно. «Нам отвечают» было бы ложью, «внутри нет людей» — такой же ложью.
В школе тем временем Аглая Журавлёва отмерила верёвкой новую безопасную границу для детей. Взрослые велели не подходить к окну, но не объяснили, от какой черты отсчитывают опасность. Она связала верёвку с ножкой стола и поставила около двери, которую надо открыть при сигнале. Варя Попова спросила, не значит ли это, что море доберётся сюда. Учительница ответила правду, удобную ровно своей скромностью: сегодня людей с берега проверяют приборы; для школы готовы дверь и повозки; увидят угрозу — скажут заранее. Акулина Гавриловна слушала у печи и после спросила не о море, а о ключах. Ей разрешили получить их после осмотра дома, не раньше. Она недовольно проворчала, но сама посчитала детей на лавках ещё раз.
В штаб пришёл Баранов с результатом проверки следа Боброва. Размер обуви совпадал, особая прорезь на каблуке — тоже; жена узнала её по собственноручной заплате. Оттиск сделан после того, как на пол сарая осел серый налёт. Значит, либо Макар приходил туда во время вчерашнего боя, либо кто-то носил его сапоги. В небольшом кармане одного сапога, найденного у Аграфены Петровны дома, был список долгов. Он мало говорил о пропавшем после исчезновения. Баранов не разрешил следователю писать «пособник» без встречи с самим человеком. Андрей попросил узнать, не бывал ли Бобров у старого водомера. На этот вопрос в портовых книгах ответа не было; послали помощника к артели.
Ростовцев получил со склона сигнал о найденной галерее как раз когда провод дал короткий треск. Он продолжал фиксировать отметки по зрительной связи; Лыткин показал новый сигнал фонарём с сухой площадки. После Климова у него была привычка считать число повторений, прежде чем поверить собственному слуху. Впервые за последние дни Андрей видел, как эта обременительная привычка освобождает действие: никто не побежал чинить провод у подозрительной стены, потому что разговор уже шёл другой дорогой.
Черкасский пришёл к штабной карте и поставил рядом бумагу о завтрашнем прибытии инспектора опытного участка. Инспектор требовал доступ к старым журналам с формулировкой «во избежание утраты секретных материалов». Черкасский не отказал в сохранении документов, но велел передать их опечатанными под расписку уже после копирования сведений, нужных для сегодняшней обороны. Отказаться от проверки ради чьей-то привычной тайны он тоже не собирался. Андрей уловил в бумаге важное и неприятное: кто-то, обязанностью которого было знать местные конструкции, собирался приехать только после боя. Пока нельзя было вывести из этого ни преступление, ни оправдание.
Оболенский попросил у Ковалёва ещё десять минут на доступную часть галереи. Поручик указал не часы, а трещину в бетоне: если принять её край за старый шов, можно пройти вдоль стенки до водомерной камеры, не наступая на пустоту. Они натянули страховочный трос от прежнего порога; Карпов испытал крепление всей массой. Рыжов оставался у поворота вместе с Лыткиным — заметить изменение берега снаружи было не менее важно, чем разглядеть то, что внутри. Гуров разрешил Ушакову переместиться только до красной тряпицы. После этого двигались трое: командир, сапёр и боцман.
За поворотом лежало помещение без воды. На старой стене висела обломанная линейка уровня, у новой — четыре чистых гнезда, два пустых, одно занято медной коробкой и последнее закрыто непроницаемым кожухом. На коробке не было фабричного имени. К ней подводили три пути: кабель от верхнего зала, тонкий провод с востока и капиллярный трубопровод в сторону моря. Один отрезок кабеля был срезан совсем недавно, его медные жилы ещё не успели покрыться налётом. Запасная же линия уходила через стену по направлению, которого не показывала ни одна из карт. Потому сухая точка и оставалась неподвижной, когда море отступало: по крайней мере часть прибора стояла на камне, где вчера всё считали пустым.