Служба продолжается (СИ), стр. 111

Знак оказался внутренним обозначением портовой водомерной станции, закрытой лет семь назад. После неё на мысу оставили железный кожух от прибора и грузовой шкив. Худяков помнил, что в последнюю неделю кто-то запросил цену на ремонт шкива и быстро отменил заказ, хотя счёт за доставку деталей всё-таки оплатили. Платёж прошёл через другую контору, не ту, где он занимал деньги. Вот почему, сказал он, номер не совпадал с накладной призм: вещи оформляли параллельно, чтобы они не сошлись в одной папке.

— Вы это знали при перенумерации футляра? — спросил Баранов.

— Нет. Счёт попал ко мне лишь вчера после ваших вопросов. Я мог прийти с ним утром. Побоялся, что всё, что скажу, сочтут новой попыткой себя спасти.

— Эту мысль я запишу вместе со счётом. Откуда сам лист?

Худяков назвал Пелагею Никифорову и номер книги, где она оставила помету. Баранов послал проверить оба; прежде чем он вернулся, Гуров уже отметил старую станцию отдельным пунктом наблюдения. Исследовать кожух отправят после рассвета и только если побережье безопасно. Обнаруженная бухгалтерская строка не была поводом послать солдата сейчас на замёрзший мыс.

Андрей почувствовал к Худякову неприятную благодарность. Вчера тот помог скрыть ящик ради денег на лечение девочки; сегодня мог помочь вывести жителей. Облегчить этим его виновность заранее не имел права никто. Худяков, увидев, что ему позволяют разбирать карту, будто он остался на прежней службе, остановился и спросил Баранова, отправят ли сестре хоть одну строку о его положении. Дознаватель обещал дать возможность написать письмо без деталей следствия и проверить доставку. В деле этого не требовалось для немедленной обороны. Человеку требовалось.

Черкасский передал Андрею записку из штаба: от школы до монастырской дороги уже открыли запасную калитку. Там сейчас проходили больные, не гражданские толпы. Бельская возражала, что при большем потоке её пациентов затолкают между вещами и детьми. Оболенский назначил две отдельные очереди и часы перемещения; учительница помогла подросткам оставаться у стены, пока проносили носилки. На посту не было драки за первенство. Люди нервничали и спорили, но конкретная последовательность позволяла каждому видеть, что его семья не забыта.

Ночной шкипер подошёл к Сомову с просьбой выйти на лодке и проверить огни у рыбачьего причала: ему показалось, что там люди махают белой тканью. Капитан отказал в одиночном выходе, вызвал береговой сигнал и получил в ответ два обычных красных фонаря. Белой тканью оказался парус, зацепленный за наклонённый руль. При другом ответе он бы отправил шлюпку вместе с сопровождением. На море нельзя было выбрать один строгий принцип — «никого не спасать» или «каждому сигналу немедленно верить». Оно требовало проверки, быстро осуществимой с берега.

В 2:54 Бельская передала из школы, что вдоль монастырской дороги начали гаснуть фонари. Масло в них оставалось; огонь становился маленьким, как будто воздух возле стекла непрерывно двигался вбок. Гуров послал двух своих магов проверить явление с защищённой позиции. На контрольной пластине темнело сразу два края дороги. Вывести всех через неё прямо сейчас означало бы провести больных между тем, чего никто не мог измерить под ногами.

Гребнев остановил поток и приказал удерживать школу с уже вошедшими, пока найдут безопасный запасной выход. Учительница не стала сообщать детям, что «ничего не случилось»: попросила взрослых закрыть наружные ставни и пересадила младших к печи, где не было видно волочащихся теней. Бельская проверила Чеснокову пульс и дала ему линейку — он мог сам отсчитывать согласованные удары для связи, если телефон умолкнет. Двух прибывших с улицы семей временно приняли в соседний склад, где по-прежнему имелась сухая дверь к холму. Его владелец поворчал о затоптанном полу и сам принёс сухой войлок.

Андрей, услышав о двух темнеющих краях, нарисовал обратную схему. Если линия тянется вдоль дороги, оба края могут принадлежать одному длинному изгибу, а середина временно безопасна только на рисунке. Он не предлагал проверять людей орудиями. Гуров подтвердил ограничение: бросили на серую полоску контрольную доску, она пропала без всплеска и через мгновение упала уже за оградой. Стало ясно, почему дверь склада надо охранять с двух сторон; движение через «пустую середину» могло вывести людей не туда, где они ждали друг друга.

Оболенский передал в школу новое распоряжение: оставаться на месте, готовить носилки у внутренней стены, по условному огню выпускать группами через заднюю калитку к стационарной опоре Гурова, где поле измерено. Трое матросов повторили путь без груза и вернулись; только после этого пошла первая группа. Наверху Рыжов стоял с сухим списком, внизу учительница читала имена. Никого не спрашивали, хочет ли он верить прибору. Проверенная короткая дорога стоила большего, чем уверенные слова.

У больничной повозки внезапно сломался обод колеса. Возница Юдин выругался и попытался связать его ремнём, но Бельская запретила сажать на него Чеснокова: обод мог ударить в сломанную ногу. Карпов нашёл на складе две корабельные жерди и предложил нести больного на жёстком полотнище с опорой между ними. На репетиции перед пустым грузом полотнище провисло, его укрепили поперечной доской. Теперь Чеснокова не придётся пересаживать у каждой ступени. Жерди не были открытием будущего века; на острове они нашлись благодаря человеку, знавшему корабельное имущество лучше штабного офицера.

Пока передавали последние носилки, вода на каменной косе исчезла целиком. Рыжов увидел обнажившееся дно, где должны были плескаться волны, и недоверчиво посмотрел на часы. Высокая вода ещё не пришла. Через несколько вдохов из щелей стала подниматься совсем другая — гладкая, без пены, отражавшая сразу два светлых неба. На поверхности на мгновение проступили крошечные чёрные точки, похожие на семена. Он отправил доклад без слова «рыба». До рассвета одна неправильно названная вещь могла увести людей к воде вместо того, чтобы держать их за оградой.

В штабе Гребнев получил одновременно три сообщения: гражданские из школы перешли к верхнему складу, водослив перестал слушаться обычного уровня моря, с косы сообщают о двойном отражении. На одном листе события выглядели несвязанными. Гуров разложил пластинки по времени и сказал, что поле формирует устойчивую границу не у двери комплекса, а в прибрежном объёме. Она может служить выходом для чего-то с той стороны. Какого именно, приборы не показывали.

Черкасский распорядился завершить перевод гражданских выше второй укреплённой линии. Матери, желавшие вернуться за вещами, могли получить опись имущества и свидетеля при проверке дома после угрозы; в ближайшие часы никого не пускали по косе. Двое рыбаков потребовали выпустить их к сетям: зимой без них нечего будет есть. Кузьмин поговорил с ними вместо офицера и объяснил, какой провод не даёт пройти к лодке сейчас. Сомов записал их потери и пообещал ходатайствовать о возмещении. Полное возмещение не было в его власти, но скрывать разрушенные снасти под словом «охрана» он не собирался.

Андрей поставил на карте два флажка — действительную линию домов и более дальнюю, за которую уже увели больных. Между ними имелось достаточно места для артиллерийского огня только с определённой стороны. Если начнётся бой, орудийный расчёт должен знать, где по-прежнему живые гражданские; списки тележек важнее приблизительного слова «все ушли». Сомов выслушал, взял у Аглаи Сергеевны уточнение об оставшихся семьях и передал батарее запретный сектор. Старший артиллерийский офицер лейтенант Игнатьев потребовал два обозначенных сигнала прежде первого залпа рядом с домами.

Гребнев не возражал. Его приказам потребовалось столько оговорок, что когда их наконец прочли вслух на постах, они прозвучали гораздо короче, чем беспокойство всех участников: «Первую линию держать. За гражданскими не стрелять. Смена при потере связи по часам». Остальное офицеры и старшие нижние чины уже получили по письменным листам. Каждый знал свой участок и кому сообщать, если увидит угрозу не там, где её ждали.