Служба продолжается (СИ), стр. 108

Черкасский распорядился не вскрывать кладку ночью. Приказал подготовить сухой путь и людей у домов без объявления общей эвакуации до подтверждения опасности из берега. Шторм мог отступить; нижний ритм мог не изменить форму. Важно, чтобы к той минуте, когда подтверждение появится, тележка, врач, вода и два рабочих уже знали своё место. Оболенский взял ответственность за внешние посты, Сомов — за водослив и шлюпки, Гребнев — за защиту крепости. Ни одна должность не освобождала остальных от своих обязанностей.

Андрей попросил ещё один лист для Баранова. К расследованию он добавил запись: последняя подмена номера в описи могла скрывать не призму, а старую схему прохода к берегу. Тогда человеку с медицинским долгом и человеку с желанием карьеры продали разные причины выполнить одну последовательность чужих поручений. Баранов ответил, что проверит автора приказа Карцеву и лицо, заказавшее призмы Калугину, раздельно. Если имена совпадут, можно говорить о соединении нитей. До этого сеть была вопросом, не готовым ответом.

Гребнев позвонил в лазарет, чтобы спросить, можно ли забирать у Бельской один отряд санитаров на внешний пост. Она отказала: в ближайшие часы ей понадобится переносить Чеснокова и других больных. Он получил от Сомова двух подготовленных моряков, которым заранее показали, как брать носилки на узком повороте. Рабочую смету спасения составили до того, как часы превратились в остаток времени. Андрей слушал разговоры сквозь открытую дверь и не чувствовал себя исключённым из службы оттого, что не поставлен командовать.

Кузьмин принёс ему старую схему собственными руками. Счётчик мог поручить её мичману, но хотел убедиться, что под дорогой, по которой теперь поведут его грузчиков, действительно находится водоприёмник. Бельская разрешила Андрею десять минут у стола. На выцветшей бумаге внизу было два отверстия: одно под действующим сливом, другое — напротив почти сухой каменной косы. Современная охрана сторожила первый. Если море поднимется до второго, вода найдёт путь даже при закрытой задвижке.

— Кто мог забыть нарисовать его на новой карте? — спросил Андрей.

— Я чертежи не составлял, — ответил Кузьмин. — Но тот, кто слал мне цену на новый камень, стоимость лишнего хода не забыл. Платили, чтобы его заложить, не чтобы вынуть из памяти.

Он указал дату старого ремонта и имя мастера, уже умершего два года назад. Живыми свидетелями могли остаться его помощники; один служил на материке. Сведения в дознание пойдут завтра. Для ближайшей ночи существования второго отверстия было достаточно, чтобы изменить караул.

Когда Кузьмин ушёл, Бельская увидела, что Андрей всё ещё держит карандаш. Он положил его, не дожидаясь приказа. Послание от сестры Климова задержалось где-то на погодном участке линии, письма Дарье Нестеровой тоже не пришло. Эти люди не знали, что на острове уже возникло новое расписание угрозы. Андрей хотел, чтобы у них дома ночь оставалась обыкновенной, и понимал, что такое желание не влияет на воду.

Ростовцев прибежал снаружи без шапки. На старом водоприёмнике тень цепи теперь расходилась и без фонаря; металл лежал неподвижно, а его изображение двигалось на влажной стене. Тучкова просила третий замер через двадцать минут. Гребнев разрешил. До самого высокого участка прилива оставалось немного больше трёх часов, но северный ветер уже толкал воду к берегу раньше таблицы.

— Сколько дома за косой? — спросил Андрей.

— Пять жилых и два склада. Там нет нашей больничной дороги.

Андрей передал Ростовцеву карту Кузьмина. Мичман помедлил, проверяя, что слышит именно сообщение, а не распоряжение, затем взял лист и побежал к командиру. Вечером следствие нашло несколько людей, каждый из которых держал маленькую часть чужого плана. Ночью каждому в гарнизоне предстояло сделать собственную часть общей работы прежде, чем вода соединит берег и скалу. На старой бумаге рядом с косой стоял крошечный домик без названия. Кузьмин объяснил, что в нём зимует вдова сторожа с двумя внуками. Её внесли в список первыми, хотя на новой карте дом вообще отсутствовал.

Глава 23. "Три часа до прилива"

Северный берег, ночь 31 октября 1890 года

Когда командиры свели часы к одному времени, до рассчитанной высокой воды оставалось три часа восемь минут. Никто не обещал, что море прочтёт таблицу. Ветер уже прибавил к обычному подъёму, и вода у старой косы стояла выше вчерашней на целую ладонь. Кузьминский домик, которого не было на современной военной карте, находился у самого второго водоприёмника.

Гребнев не приказал «эвакуировать всех» так, будто одно слово перевозит людей через мокрый мост. Пять жилых домов, два склада и больничная пристройка получили отдельные маршруты. На каждые носилки назначили смену, на каждый из двух мостков — наблюдателя, а у тележек записали, кто вправе решать, что дорога закрыта. Оболенский отвечал за внешнюю линию и гражданских у косы, Сомов — за лодки и водослив. Черкасский добился, чтобы список жилых домов сверили с портовыми платёжными книгами: там оставались сторожевые семьи, которых армейский план не знал.

Андрей сидел у штабного стола с разрешения Бельской, за чертой, проведённой на полу для больных посетителей. Ему принесли старую карту. Он заметил, что дорога от вдовьего домика пересекает насыпь возле склада, где ночью брали керосин по тетради Боброва. До утра эту насыпь уже однажды затопило при гораздо меньшем приливе. Оболенский послал проверяющую пару прежде, чем отправлять туда детей. Через десять минут матросы сообщили, что из грунта бьют две маленькие струи, которых вчера не было.

— По насыпи людей не поведём, — решил лейтенант. — Через каменную лестницу и восточную дверь склада.

Кузьмин подтвердил, что восточная дверь открывается снаружи тяжёлым ключом. Карцев, человек со множеством выданных вчера пропусков, теперь сидел под охраной, поэтому ключ пришлось искать без его помощи. Портовая ученица Пелагея Никифорова знала запасной: отнесла его сторожу за несколько минут до приказа, попросив расписаться на обратной стороне сухой бумаги. Ей объяснили, что подпись нужна не для подозрения в краже, а чтобы позднее не отправить ещё одного человека к закрытой двери.

Ночь разделилась на маленькие сроки. Первый отряд должен был за двадцать минут добраться до домов, второй — убедиться, что за каждым закрытым ставнем есть живой голос. На больничной дороге уже ждала тележка для Чеснокова и других слабых пациентов. Бельская запретила заворачивать их в мокрые одеяла, хотя сухих не хватало; Авдотья собрала новую стопку по домам, где хозяйки могли дать чистую ткань. У каждого одеяла появилось имя владельца. После пережитой диверсии никто не считал такой список мелочью.

У нижнего выхода люди уловили тот же странный звук, о котором вечером говорил Чесноков: медленный удар начинался чуть позже морской волны и догонял её у конца рельсов. Тучкова объяснила это осторожно. Пока источник не установлен, «волна питает установку» — гипотеза. Доказано лишь, что колебание двух сред меняется согласованно, а старый водоприёмник действительно ведёт к замурованному проходу. Она попросила два сигнала от независимых постов через четверть часа, не предлагала отключить насос.

Сомов спросил Андрея, где разместить вторую пару сигнальщиков. Андрей сказал, что при потере телефона от людей на косе до штаба должен дойти наблюдатель, и указал сухую тропу по северному ребру холма. Сам он не видел её после дождя. Сомов послал Рыжова проверить склон при фонаре и вернуться, прежде чем ставить там связного. Именно это уточнение спасло путь: верхние ступени были целы, нижнюю размывало, и человек с поручением успел бы пойти в воду по карте вчерашнего дня.

На косе Рыжов слышал море ближе, чем видел его. Под ногами хрустела наледь, хотя воздух был слишком тёплым для льда. Это белела соль, выступавшая из щелей камня. Он остановился, проверил тропу шестом и понял, что идти по ней к вдовьему домику ещё можно, а назад с двумя детьми уже нельзя. По сигналу с фонаря Оболенский разрешил отряду перестроить маршрут: насыпь исключить, идти восточной лестницей. Рыжов повторил решение тем, кто ждал ниже, чтобы никто не запомнил только первое разрешение.