Служба продолжается (СИ), стр. 106

Баранов не позволил остальным выйти на предполагаемое признание хором. Посадил Карцева в отдельную комнату, дал ему время перечитать собственные служебные записи и вызвал двоих свидетелей на дальнейший опрос. Андрей почувствовал раздражение: каждую минуту пока скрытая цепь могла опять замкнуться. Но поспешный вывод о манжете без доказательств уничтожил бы и будущие показания, и доверие тех, кто вправду знал другую часть операции.

В кармане дежурного по водосливу, пойманного под именем Пётр Иванович, лежала копия распоряжения, куда в типографском тексте вписали одно слово чужим почерком: «прилив». Оно относилось к обслуживанию затвора через двадцать часов. Если задержанный только исполнял заказ на вынос стержня, ему не обязательно было знать, что будет после. Если он знал, само слово на бумаге не показывало, с кем он делился расчётом. Черкасский поручил Тучковой проверить, как уровень моря связан с нижним питанием. Пока официальная дата очередной приливной работы оставалась прежней, охрану увеличили на ночь.

Ростовцев забрал Андрея из комнаты ровно через два часа. Под лестницей тот впервые почувствовал, что ноги не просто устают: при мысли о «приливе» кровь под левыми рёбрами ускорила ход. Мичман не называл это магией. Подал руку, пока Андрей садился, и остался рядом, сколько требовалось. Наверху кто-то ругался из-за потерянного ключа. Здесь обычный человеческий предел напоминал, что человек с необычным слухом к опасности всё ещё способен упасть на самой простой лестнице.

Позднее Баранов пришёл в лазарет с двумя отдельными протоколами. Он не просил Андрея судить людей; хотел знать, какие обстоятельства могли ещё заставить их лгать, не совершая ночных нападений. Худяков признался, что перенёс номер футляра с восемьдесят шестого на шестьдесят восьмой и получил за это деньги в зачёт займа. Посредник уверял, что исправляет неудобство в таможенной описи, а не прячет оборудование. Писарь понял неправду, когда футляр вечером вынесли не на склад, а к запретному сливу. Заявить после получения денег означало открыться кредитору и начальству. Он не заявил.

— Где племянница? — спросил Андрей.

— В больнице, ей не хуже. Я не стану называть её причину для его молчания оправданием, — ответил Баранов. — Он сам тоже не называет.

У Карцева мотив оказался другого рода. Ему обещали рекомендательное письмо в столичное управление за «содействие научной ревизии». Он выдал резервный ключ и провёл человека с чужой манжетой по внутреннему пропуску; думал, те собирают сведения о завышенном расходе, чтобы уволить его начальника. После смерти Климова Карцев пытался убедить себя, будто его бумага пригодилась совсем другим людям. На вопрос, от кого пришло письмо, он предъявил конверт без адреса отправителя, зато с частным штемпелем той же пересылочной конторы, через которую взял заём Худяков. Сообщников это связывало по удобной услуге, не по дружбе.

— Узнает ли он человека по манжете? — спросил Андрей.

— Говорит, только голос. При встрече разговаривали из-за решётки. Мог слышать знакомого. Может притворяться. Устроим проверку так, чтобы не подсказать ему нужный ответ.

На втором листе было признание Калугина: две недели назад он передал чертёж безопасного отвода неуказанному «полевому наблюдателю». Ему обещали показать результаты измерений и вписать имя в публикацию. Оплату за работу Калугин получил обычную; за результаты — ничего. Почему молчал вчера о дополнительном чертеже? Боялся, что вся катастрофа окажется следствием его амбиции. Тучкова предъявила ему снимок пятой петли; он уверенно отличил её от своего отвода по направлению разрядного знака и попросил дать формальное заключение без права самому подходить к прибору.

Списки расходились в главном: ни одному из троих, насколько удалось установить, не поручали убить Климова. Это не снимало ответственности за ложь и утечки; оставляло убийцу и распорядителя системы за пределами удобного кружка задержанных. Черкасский потребовал искать тех, кто собирал части операции, не выдавая им всей карты. Рассылать одинаковые запросы во все порты было теперь опасно: получатель следующего письма мог предупредить человека на острове.

Баранов спросил, удержит ли Андрей слова о Худякове, когда дело пойдёт по суду. Андрей не понял вопроса. Дознаватель объяснил, что очевидец может добросовестно помнить только помощь больному ребёнку и пропустить перенумерацию, от которой начались перемещения груза. Или, напротив, возненавидеть писаря за смерть телеграфиста и забыть настоящий договор займа. Андрей открыл свой блокнот: обе даты и обе подписи уже стояли рядом. Он обещал не лучше относиться к Худякову, а рассказывать, что видел в бумаге до признания.

— Это достаточно, — сказал Баранов.

До ночи Андрей не видел Карцева. За дверью его комнаты дежурил матрос, который ещё вчера спрашивал у того починенный пропуск для лазарета. Люди на острове слишком хорошо знали друг друга по маленьким услугам. Поэтому открытие скрытой местной цепи не сопровождалось ни восторгом, ни очищающим чувством победы. Каждому предстояло вспомнить, какой ключ он однажды доверил в знакомую руку.

После второй смены Бельская разрешила Андрею выйти на пять минут к тёплому крыльцу. Там он застал жену Макара Боброва. Аграфена Петровна приехала с артельной лодкой за солью и узнала, что муж записан пропавшим. У неё были сильные руки и желтоватая полоса на пальцах от работы с сушёной рыбой. Она не спрашивала, состоял ли он в сети; спросила, когда он последний раз ел дома. Андрей не знал. Карпов, стоявший рядом, уточнил, что Макар получил обед в портовой кухне тридцатого до ночного выхода. Повариха помнила, как он отложил корку для сына.

— Не значит, что он невиновен, — сказала Аграфена сама, словно заранее слышала все их осторожные слова. — Дома никогда не скажет, что занял деньги, пока не полезут за дверью. А сына хлебом кормит всегда. Вы его хотя бы найдите, прежде чем писать «убежал».

Баранов пришёл по просьбе Карпова и повторил ей точно установленное: Макар пропал после выдачи лодки, на берегу нашли его записи, на его имя пока не выдано ни ордера, ни свидетельства о смерти. Если найдут вещь, покажут ей в присутствии знакомого человека; одного лишь мокрого башмака не назовут телом. Он взял адрес и предупредил, что поиск у воды начнут при отливе. Аграфена не благодарила за слова. Ей нужны были люди, способные пройти дорогу, когда вода отступит.

На крыльцо вышел Черкасский. Он остановил желание секретаря отослать женщину с территории: та приехала по вполне понятному поводу и сама сможет решить, когда уходить. Аграфена спросила чиновника без чинного обращения, почему их мужчины по ночам таскают ящики, за которые порой не платят даже двойную цену. Черкасский сказал, что впервые читает счета именно её артели и что ответ будет нужен не только ему. Слова не вернули мужа, зато делали будущий вопрос о найме обязанностью, а не отклонением от секретного дела.

Когда женщина ушла к лодке, Карпов заметил, что рано или поздно им придётся искать и тех двух матросов за нижней дверью. Андрей ответил, что Зотова с Поспеловым до сих пор считают пропавшими, а не погибшими. Боцман покачал головой: он не уточнял формулировку, он спрашивал, кто пойдёт. На это ответа пока не было. Над дверью под скалу день и ночь висел запрет на вскрытие, обоснованный аварией. Чтобы его снять, нужны схема нового хода, средства вывести людей и решение командира. Одной жалости к товарищам достаточно, чтобы искать путь, но недостаточно, чтобы по нему отправить следующую пару.

Поздним вечером Чесноков попросил выдать ему механический молоток. Он мог сидеть у окна, не ходя к залу, и различать условные сигналы боцмана по рисунку ударов. Бельская разрешила молоток только деревянный, чтобы он не возбуждал поле возле лазарета. Карпов рассмеялся, но принес именно такой. Чесноков отбил на деревянном бортике три коротких и один длинный, остановился, не достучав два последних. Потом сказал, что звук нижнего ритма больше не совпадает с тем, какой он слышал за вагонеткой. Если приборы Тучковой покажут ту же перемену, людей придётся предупредить раньше обычного.