Служба продолжается (СИ), стр. 105

— Их делали вместе? — спросил Баранов.

— По крайней мере, на них один способ разметки, — сказала Тучкова. — Но для моей школы четыре черты обычны. Нужна геометрия под увеличением и сравнение материала.

Они не получили ответа на главный вопрос, зато установили, где его можно искать. Баранов поручил снять с призмы слепок до передачи её институту. Один экземпляр остаётся здесь под печатью, другой идёт независимому специалисту. Андрей улыбнулся: Карпов сказал бы, что это та же страховка на двух тросах, только вместо человека на них держится версия следствия.

Пришёл мастер по настройке измерительных пластин Игнатий Фёдорович Калугин, широкоплечий юноша лет двадцати пяти с наружностью грузчика и удивительно ровным почерком. Его вызвали, потому что на футляре стоял рабочий знак его мастерской. Калугин признал знак своим, но объяснил, что футляр продал частной конторе за месяц до службы на базе; можно поднять книгу заказа. Об оборудовании нижнего яруса он знал больше, чем значилось в договоре: работал над компенсацией неустойчивых пространственных кромок, мечтал получить место в академической лаборатории.

— Вам сказали, где применят вашу призму? — спросила Тучкова.

— В безопасной установке у воды. Для судового прохода через малую зону. У меня расчёты были на одну лодку, не на два этажа под землёй.

— Когда узнали про этажи?

— Вчера после аварии. Тогда хотел забрать свою работу. Меня не пустили.

Он выговорил «свою» так, будто изделие продолжало принадлежать ему после оплаты. Андрей понимал эту молодую гордость, но вспомнил Нестерова. Если материал встает в конструкцию, ответственность не удаётся вынуть из него отдельно вместе с документами. Калугин не виновен потому только, что хотел учёной славы; и его честное объяснение ещё не снимало вопрос, видел ли он позднейшую переделку.

Тучкова вынула второй лист — рисунок пятой цепи. Калугин узнал не всю систему, а треугольный знак у бокового отвода. Подписался, что такой знак указывает на разряд при изменении нагрузки, а не на постоянную защиту. Значит, человек, установивший его, должен был предвидеть опасность остановки работы. Кто именно перенёс знак с заводского чертежа на камень, ещё неизвестно.

— Почему молчали, когда вас вызывали вчера? — спросил Баранов.

— Вчера меня не вызывали. Мне передали, что исследователям нельзя помогать до прибытия начальства. Сказал человек с вашим письменным пропуском.

— Покажете его?

— Думал, сохранил записку. — Калугин коснулся груди под полушубком и обнаружил там только нитку, на которой держался внутренний карман. — Кинул в печь. У меня и без неё достаточно того, из-за чего можно лишиться места.

Баранов записал словесное описание: не лицо «высокого господина», а конкретную неряшливую манжету, левую руку, испачканную синей краской, и слово «метроном», странное в приказе рабочему. Предъявлять случайных служащих по очереди он не стал. Сведения можно было проверить по списку людей, получавших выданный им пропуск; сгоревшую бумагу не воскресишь угрозой.

Андрей вышел на положенный врачом перерыв и застал в коридоре Харитину Сергеевну Суслову — приёмную сестру архангельской больницы, прибывшую с пароходом ради закупки перевязочного полотна. Она ждала Бельскую, чтобы сверить счёт на лекарства для ребёнка, чья мать не могла явиться сама. Худяков в комнате описи сразу превратился из удобной фамилии в человека, связанного с чужой болезнью не одной строкой договора. Суслова показала письмо сестры Худякова, где та просила не упоминать своё горе на службе у брата. О деньгах через контору она не знала.

— Ваша больница получила десять рублей? — спросил Баранов, которого Андрей позвал не для расспроса, а чтобы передать бумагу по делу.

— Получила часть. Доставку девочки пришлось оплатить отдельно. Я могу прислать расходную книгу с начальницей, у вас эти записки не останутся единственным свидетельством.

Она не оправдывала Худякова. Настоящее лечение объясняло, куда ушла часть суммы; не объясняло, на каких условиях посредник заплатил остальные деньги. Баранов поблагодарил и не забрал у неё оригинал письма без расписки. Суслова спросила, можно ли ещё прислать для Чеснокова специальные шины, о которых слышала от Бельской. Мир продолжал подбрасывать ей больных, пока здесь искали помощника диверсантов.

Позднее Ростовцев привёз журнал знака с вырезанной страницей. На новой бумаге Лунёв указал, где встретил человека у лестницы, прежде чем ему дали увидеть вчерашние свидетельства. Место совпало со следом масла у третьей площадки, но с тем же следом мог прийти сам лейтенант. Баранов отказался называть совпадение оправданием. Записка Лунёва о Чеснокове тоже не нашлась. Зато на нижней стороне деревянного бювара остался слабый оттиск нескольких строк: «матрос за сеткой… подать воду… ведомство неизвестно». Оттиск доказывал, что кто-то писал это раньше изъятия журнала; дату установить пока не удалось.

Лунёву разрешили увидеть копию, не выходя из госпитальной палаты. Он узнал свой почерк, но не вспомнил, каким пером выводил буквы. Баранов велел спросить у того, кто получал донесения, видели ли они этот лист. Андрей слушал Ростовцева и удивлялся тому, как отчаянно хочется считать всякую хорошую черту человека залогом всей правды о нём. Лунёв дал пленному воды, подал записку и, возможно, этой же ночью погасил сигнал. Совместить эти факты нравственно трудно; исключить одним фактом другой — ещё легче и опаснее.

На дворе Гребнев устроил смену охраны у воды. Два матроса возвращались с рыбачьих сараев с промокшей тетрадью, найденной в пустой бочке. Её первым увидел моряк Прохор Рыжов, тот самый, что накануне описал угрозу четырьмя словами. Он не открыл мокрую бумагу пальцами: положил бочку на бок, укрыл от дождя и вызвал писаря с доской для переноса. Поэтому крайние страницы сохранились. Когда тетрадь принесли Баранову, оказалось, что это не заговорщический дневник. В ней отмечали часы выдачи керосина и фамилии тех, кто брал лодку после полуночи. Несколько записей были сделаны рукой того самого исчезнувшего грузчика.

Грузчика звали Макар Бобров. Его жена жила не на острове, а в деревне у Архангельска; там он всегда говорил, что отправляется на ночные разгрузки по зову портовой конторы. В тетради неожиданно нашлось его собственное примечание: «Вернуть ключ Р. до утра». Сокращение могло относиться к Ремезову, Рыжову или совсем иному человеку. Баранов запросил книгу выдачи ключей, прежде чем искать виновного среди трёх подходящих фамилий.

Ведомость принесла портовая ученица Пелагея Никифорова, едва успевшая снять с волос дождевой платок. Её взяли в контору переписчицей, потому что она одна на пристани могла разобрать почерк двух приказчиков одновременно. Баранов спросил, кому из служащих доверяли общий ключ на ночь. Девушка ответила, что общего ключа нет. Есть связка от нефтяного сарая с буквой «Р» — сокращённое слово «резерв», а не фамилия. Кустарный ярлык она изготовила сама.

— Кто мог её получить? — спросил он.

— По записи старшего. Вчера подписал Виктор Дмитриевич Карцев. Он сказал, проверит лампы после дурной погоды.

Виктор Дмитриевич Карцев был делопроизводителем при флотском хозяйстве и занимал место, за которое несколько лет боролся с более опытными коллегами. Оболенский прислал его личное дело не по подозрению, а чтобы проверить право брать ключ в чужой портовой конторе. Право существовало. Не было записи о возвращении связки утром, хотя Карцев утверждал, что передал её мальчику-посыльному.

— Какому мальчику? — спросил Баранов.

— С рыжим воротом, — сказал Карцев при первом разговоре. — Они у вас все меняются.

— У нас за этим столом каждый записан по имени.

Карцев досадливо сжал манжету левой рукой. Синий след на ткани можно было принять за краску, которой Калугин описывал неизвестного с пропуском. Делопроизводители красили руки ежедневно. Андрей не хотел видеть совпадение раньше, чем Баранов сравнит времени и место. Сам Карцев уверял, что никогда не говорил с мастером пластин. Но, услышав слово «метроном», побледнел и спросил, не нашли ли теперь чертежа, которым «не следовало пользоваться без расчёта». Его незнание Калугина внезапно стало менее правдоподобным.