Служба продолжается (СИ), стр. 101

— Авдотья, вниз! — крикнул он.

Санитарка опустилась на колени, как учили утром во время учения, потянула ребёнка за рукав и отползла за каменную тумбу. Тот, кто резал провод, перестал быть силуэтом в мокром стекле: он повернул металлический крючок в сторону второй линии, шедшей к комнате с больными. Андрей увидел свободную стену за его спиной и выстрелил один раз из местной винтовки, целясь в плечо над поднятой рукой. Отдача ударила по старой травме. Пуля задела край дверной рамы; щепки попали человеку в лицо, он вскрикнул, бросил кусачки и рухнул на пол.

Он не был убит. Рыжов с начальником поста связали его, удостоверившись, что в другом рукаве нет предмета, а Бельская тут же приказала осмотреть рану. Врач спасала даже человека, угрожавшего её больным. Андрей стоял у окна и никак не мог заставить пальцы разжать ложу. Когда начал считать дыхание, заметил, что держит винтовку направленной в пол, как должен. Значит, какая-то часть его тела всё ещё выполняла привычную работу, несмотря на шум в груди.

Начальник поста записал один выстрел, место попадания и состояние задержанного. Савельев, явившийся после тревоги, забрал гильзу в конверт и исправил остаток местных патронов: двадцать девять. Ни автомат, ни пистолет, ни гранаты Андрея не вскрывали. У него не было права называться победителем схватки: если бы Авдотья не опустилась сразу, он не смог бы безопасно стрелять; если бы Рыжов не удержал человека после выстрела, тот мог бы вскочить.

Задержанный назвался Павлом Васюгиным, подённым работником портовой кухни. Гришин узнал его лицо: неделей ранее Васюгин помогал грузить пустую тару и за неё получил законную плату. На вопрос, почему он шёл к больничному проводу, тот сперва молчал, затем спросил, жив ли человек на пристани, который должен был «просто отвлечь караул». Когда ему ответили, что о таком пока ничего не знают, он перестал отвечать. Сомов велел брать показания при свидетелях после врачебного осмотра, не заполнять паузы собственной догадкой.

Человек с корзиной исчез. Дозор за пределы защищённого двора никто не послал: капкан мог рассчитывать именно на снятие постов от больных. На пристани шлюпка вернулась с двумя мокрыми гребцами в наручниках и без раненого на шхуне — пальто на бочке проделало своё дело только первые минуты. Гребцы отрицали знакомство с Васюгиным. Один утверждал, что получал деньги за переправу чужого товара и верил, что груз предназначен рыбаку; другой не объяснял, откуда взялась запасная лодка без регистрационного клейма. Их ответы различались так сильно, что на единый сценарий они пока не походили.

Нижний пост у комплекса докладывал каждые пятнадцать минут, даже когда не видел ничего нового. Наконец пришло первое изменение: вода в старом сливе пошла назад. Оболенский, вернувшийся от телеграфной станции, велел перекрыть главный путь к верхнему залу, не трогая скрытую петлю. Если кто-то хочет вызвать новый выброс, он ждёт именно необдуманного отключения. Ковалёв подтвердил: остаточная система реагировала на смену нагрузки, а в насосной теперь был искусственно нарушен сток. Нужно дать воде уйти через внешний желоб, не открывая внутренних вентилей.

Черкасский по телефону спросил, кто может отвечать за желоб. Сомов назначил инженера Ковалёва с двухчленной охраной и одним рабочим, знакомым с старой планировкой; этому рабочему не придётся импровизировать перед неизвестным аппаратом. Малинин вызвался, но Гребнев оставил его у механической схемы в штабе: после аварии нужен ещё один человек, который точно знает, какие детали здесь не заводские. Решение было неприятным для мастерового. Он принял его после того, как капитан показал сменного мастера на его место в желобе.

Дозор за водосливом захватил мужчину, пытавшегося повернуть большой затвор в обратную сторону. Тот назвался Пётром Ивановичем и велел звать «главного учёного». Имя казалось настолько удобным, что Сомов не поручил ему больше доверия, чем любому другому: тот мог использовать чужое имя, зная, что Чесноков слышал его по трубе. Задержанный говорил с петербургским выговором и носил дорогие перчатки поверх дешёвых рабочих рукавиц. Из этого следовало только, что он приготовился к воде и холоду.

У него нашли две разные расписки. По одной требовали подать сведения о состоянии установки, по другой обещали заплатить за невредимый компенсационный стержень. Подписи принадлежали разным людям и были поставлены с интервалом в две недели. Отсюда было рано выводить, что наниматели действовали совместно. Один человек мог попытаться получить обе платы. Подлинность самих расписок ещё надо проверять. Черкасский велел не читать их вслух перед остальными пленными; каждый должен объяснить свои поручения, не подбирая рассказ под чужую бумагу.

Андрей услышал об этом от Ростовцева и подумал о Чеснокове. Если человек у затвора и есть тот самый Пётр Иванович, беглые пленники получали шанс на правду. Если нет — чей-то голос по трубе использовали, как вечером фамилию кухонного работника. Объяснение сети через одного узника опять выглядело заманчиво. Но никто пока не нашёл ни Зотова, ни Поспелова. Последняя ночь отняла Климова, хотя цель нападавших могла касаться совсем другого; новые имена не отменяли старых.

Ковалёв справился с внешним желобом при помощи рычага и досок из заранее подготовленного запаса. Вода ушла от больничного мостка, но подошла к другой стороне рыбачьего склада. Сомов перенаправил людей предупредить там сторожа и запретил спускать тяжёлые ящики на пол до полного отлива. Каждая спасённая точка передавала часть опасности следующей; если бы не карта, они бы потом праздновали успех у сухой насосной над залитой мукой в лавке.

Бельская наконец осмотрела Андрея как пациента, а не как одного из защитников лазарета. Пульс ускорился после выстрела, холодная полоса на руке не поднялась выше локтя. Никакого нового магического события она не зарегистрировала. Он не пытался помочь силой и не понял, почему ему от этого хочется оправдываться. Доктор заметила и сказала: обычное оружие, точный приказ, человек, вовремя опустившийся на колени, — вполне достаточно для одного вечера. Разрушить себя, чтобы доказать необычность, никому сейчас не нужно.

В четыре часа утра в штабной комнате собрали первый список событий. Там можно было видеть каждую ошибку расстояния: часовые со знака говорили, что водослив открылся раньше огней; работник у затвора утверждал, что он лишь закрыл створку, когда услышал второй колокол. Время на телеграфной станции отставало на минуту от фортового — Климов записал это на стене до гибели, поэтому исправление не выдумали после. Если привести часы к одному ходу, всё равно оставалась пауза, в которую кто-то мог перенести катушку из будки к лодке. Утренний дозор проверит берег по отливу.

Лунёв не спал в отдельной палате, где за ним следил часовой. Врачи извлекли из плеча тонкий осколок сигнального стекла и ещё небольшую щепку. Это подтверждало, что он действительно находился рядом с вышкой во время удара; не отвечало на вопрос, с какой стороны стекла. Под его кольцом нашли чёрный след масла того же вида, каким смазывали крепление знака. Лейтенант много недель сам его обслуживал. Обвинением одна такая смазка не была, оправданием тоже. Сомов оставил его под охраной и распорядился получить оба показания отдельно от дежурного, которого наконец нашли на нижней площадке.

Дежурный сначала говорил, что Лунёв сам дал ложный сигнал. Потом признал, что в темноте не видел его руки, только услышал команду изменить огонь. Почему солгал вначале? Боялся, что обвинят в собственной заминке, когда знак уже погас. Ростовцев занёс обе версии с временем их появления. Ему не нравилась работа, в которой признанная маленькая ложь не давала готового ответа о большой. Но иного следствия сегодня на острове не было.

Васюгин после перевязки рассказал больше. Ему обещали деньги за разрыв провода и приказали не трогать пациентов. Он, по его словам, не знал, что от потери света Авдотья останется одна в коридоре с ребёнком. Когда Андрей спросил, считал ли тот людей у лампы за людей вне цены задания, Васюгин отвернулся. Допрос прекратили: Плеханов не был следователем и не должен был превращать своё возмущение в инструмент давления. Черкасский предупредил, что право человека говорить правду не зависит от того, нравится ли он свидетелю. Андрей ушёл прежде, чем успел сказать то, о чём потом пожалел бы.