Служба продолжается (СИ), стр. 100

У больничного мостка Рыжов и Гришин тянули тележку с больными по очереди. Андрей помогал у входа считать, кто вышел. Чесноков, дрожа под шинелью, назвал фамилию Нестерова и умолк: в списке носильщиков того уже не было. Авдотья положила больному на плечо дополнительный плед и спросила о шаге до сторожки. Он сказал, что дойдёт, если ему не будут обещать горячего чая раньше настоящей печки. Там чай приготовил ночной сторож, не знавший ничего о северной тайне.

С берега принесли трёх коротких раненых: один матрос поскользнулся у водослива, у другого порез стеклом, третий был сигнальщик с рассечённым плечом. На плече Лунёва, когда его наконец ввели, лежала полоска крови от осколка или ножа — Бельская не стала решать по виду ткани. Сам лейтенант утверждал, что увидел человека на вышке, поднялся к нему и получил удар, пытаясь удержать лестницу. Другой свидетель говорил, что до драки Лунёв сам погасил второй огонь. У каждого была своя точка наблюдения, и ни одна не снимала вопроса.

— Я успел дать два световых, — сказал Лунёв Сомову. — Мне велели один. Я увидел, что на водосливе нет огня вообще.

— Кто велел один?

— Дежурный по знаку. Я подал на него запись неделю назад. Она исчезла.

После слова «исчезла» он сам замолчал: слишком удобно повторялось вчерашнее объяснение. Сомов не объявил его героем и не заставил с разбитым плечом отвечать дальше. Приказал Бельской лечить, охране — держать лейтенанта под наблюдением, Ростовцеву — искать дежурного. Сохранить показания человека, который мог быть и нападавшим, и раненым защитником, было обязанностью дознания, а не знаком доверия.

Климов с телеграфной станции прислал последнее связное сообщение на шершавой бумаге: внешний провод оборван не у скалы, а внутри ящика на её стороне. Никакой шторм не умеет отвинтить запертую крышку и уложить винты по порядку на доску. Оболенский направил к будке двух матросов, но им пришлось обходить затопленный склон. Климов по линии успел сообщить вторую подробность: в коробке был ещё один провод, не указанный на схеме. Затем его голос пропал посреди числа.

На минуту все в коридоре стали говорить громче, хотя никто ничего нового не знал. Сомов с уцелевшей линии приказал не ходить к станции одной парой: при засаде две цели лишь облегчают дело нападавшим. Оболенский повёл отделение сам, оставив младшего офицера отвечать за знак. Ростовцев пытался восстановить связь через глухую коробку; Климов заранее подписал клеммы, и часть проводов можно было переключать снаружи, но один конец уже уходил под воду.

Когда дежурный принес Андрею списки эвакуированных, выяснилось, что у сторожки нет матери Лизы. Она вернулась за младшим сыном, которого оставила у соседки; фельдшер считал, что соседка уже на дороге. Андрей спросил адрес и выяснил, что это два разных дома по разным сторонам больничного двора. Назначенный для гражданских боцманмат Гурьев получил исправление напрямую от Авдотьи, а Сомов утвердил отправку вооружённого проводника. Сам Андрей не бежал через двор: он удержал список так, чтобы отсутствующие люди перестали быть цифрой, и пересчитал детей по именам. Через десять минут мать явилась с обоими.

Два матроса на лестнице оглянулись на вспышку у станции. Она была короткой, без дыма, как раскалённая проволока, которую бросили в дождь. Оболенский разделил своих у сухого выступа. В будке нашли Климова на полу, между столом и дверью. Он пытался дотянуться до нижней крышки, где держал вторую ленту. Нападавший ударил его ножом под ребро; когда лекарь Ларионов добрался до станции, спасти телеграфиста уже не удалось. На стене осталась карандашная запись: два времени, отличавшиеся на минуту. Климов до конца не захотел оставить приборы в споре о точности без свидетеля.

При нём не нашли ни оружия, ни секретных бумаг. Исчезла только маленькая катушка из второй коробки, которую он успел назвать по линии. Оболенский велел никому не касаться крышки до осмотра; марку катушки можно установить по пыли и разъёмам. Отделение пошло по мокрому следу ботинка к каменному водостоку. След кончился там, где начиналась обычная береговая дорога, проходившая за ночной склад. Кто-то хорошо знал, что вода сотрёт остальное.

Гребнев сообщил о смерти Климова не как о дополнительной строке «потери». У телеграфиста была младшая сестра в Архангельске, уже спрашивавшая у него заработок на зиму. Адрес значился в его личном деле; повар знал, что Климов всегда откладывал ей часть платы. Сомов взял на себя сообщение семье, а вторым пунктом приказал восстановить станцию: людям, ожидавшим вести за морем, теперь нужен был провод ещё сильнее. Два дела нельзя было заменить друг другом.

Ларионов пришёл в лазарет с мокрым рукавом. Бельская увидела его лицо и не стала спрашивать, закончил ли он на станции. Она отдала ему раненого часового и попросила Мартынова вынести ещё воды. Андрей сказал, что знает, чьего голоса не услышал по телефону, и не потребовал подробностей. На стуле у окна сушились шершавые ленты Климова, принесённые как документы. Отсюда его работа уже отделялась от человека быстрее, чем следовало.

Оружейник Савельев появился с приказом Сомова выдать Андрею местную винтовку на период прямой обороны лазарета. Отстранение от работы в комплексе не делало его беспомощным гражданским, но выдача была оформлена отдельно: находиться у внутренней двери больничного двора, не уходить на поиск диверсантов, при возобновлении перебоев сердца сообщить Бельской и сдать оружие. Пломбу на современном автомате никто не снимал. Савельев пересчитал тридцать местных патронов в присутствии Андрея и Рыжова; последнего оставили рядом под командованием назначенного начальника поста.

Бельская недовольно смотрела, как Андрей проверяет затвор. Он сказал, что врач вправе снять его по состоянию здоровья. Она ответила, что врач не отменяет нападение в одном здании с пациентами, но обязательно остановит человека, который выпустит из рук винтовку из-за аритмии. Договорились об одном сигнале: если он поднимает свободную руку и говорит «смена», Рыжов принимает винтовку, не требуя объяснений. Военные договорённости редко выглядели столь коротко и разумно.

Вскоре из больничного двора донёсся голос Гришина. Он просил открыть калитку человеку с корзиной хлеба, будто тот запоздал с кухней. По вечерней ведомости никаких хлебных доставок не ожидали. Начальник поста потребовал назвать фамилию и принадлежность. Ответ был произнесён уверенно, но фамилии не оказалось среди поваров; человек, стоявший за воротами, сразу сменил тему на раненых детей. Именно эта смена убедила Андрея сильнее чужого голоса.

— Держите калитку закрытой, — передал он начальнику поста. — Корзину пусть оставит снаружи и отойдёт.

Начальник сам отдал приказ. Незнакомец выполнил половину: поставил корзину и шагнул назад, потом бросился в сторону водоотводной канавы. Один из матросов хотел преследовать. Караульный остановил: у него двое больных в здании и неизвестно, что лежит в корзине. Савельев вызвал сапёра, который открыл её длинным крючком за укрытием. Внутри был хлеб, вполне съедобный, и тонкая медная проволока, спрятанная под полотном. Её второй конец уходил к калитке. Кто-то хотел заставить охрану открыть проход и замкнуть малый контакт. Хлеб был настоящим. Это делало ложь удобнее.

Пока осматривали корзину, у внутренней двери появился человек в промасленном плаще. Он вошёл не со двора, а из помещения, где хранили уголь, и держал в руке узкий предмет, больше похожий на кусачки, чем на нож. Рыжов первым заметил, что тот смотрит не на больных, а на провод вдоль стены. Потребовал остановиться. Незнакомец ответил: «Свой», и сделал ещё шаг. У дверей стояла Авдотья с ведром. Одна пуля сквозь плащ могла достаться ей или проходившему ребёнку. Андрей приказал себе не стрелять из-за одного неверного слова.

Начальник поста снова окликнул человека. Тот поднял кусачки, будто показывал инструмент, затем резко перерезал провод. Больничная лампа погасла. Из коридора за ним донёсся металлический щелчок — там открывали запертую дверь для санитаров. В темноте Андрей увидел один мокрый прямоугольник окна и силуэт, уходящий к месту, где только что стояли люди с носилками.