Луна в тумане, стр. 73
Ага, вот как раз сейчас она сыпанула в котелок молодую фасоль.
— Авамори, — напомнил Широно. — Чарочку.
— Нет, — отрезал Хисатака, сделавшись внезапно точной копией своего властного деда. — Натощак нельзя. Только вместе с супом, и чтоб был горячий.
Я ждал, что Широно начнет спорить. О чудо! — мой помощник смолчал, подчинившись.
Молодая фасоль варится быстро. За это время стряпуха в миске сделала заправку из соевого соуса, черного рисового уксуса, тростникового сахара и еще какого-то, неизвестного мне соуса. Выждав удачный момент, она влила заправку в котелок, тщательно размешала и принялась нарезать кусочками спинки морского окуня. Нож в ее ручищах порхал шустрой птичкой, наведя на мысли о другом ноже — том, что был обнаружен рядом с княжичем-перерожденцем в момент фуккацу. Опять же дикая свинья, а может, даже кабан…
Что собирались нарезать тяжелым ножом, да еще в спальне?
Странные мысли. Странные сопоставления. Но я уже привык, что эти несуразности временами выводят — выталкивают! — меня на верную дорогу.
Рыба отправилась в суп следом за заправкой, и вскоре Хисатака объявил, что суп готов. С раздражением зыркнув на торопыгу, стряпуха разлила суп по мискам, присыпала сверху крошеными остатками зеленого лука и что-то проворчала на местном языке.
— Вот теперь готов, — перевел мальчик. — А кто спешит, тот останется голодным.
И впрямь, мисок было две.
— Скажи ей, чтобы налила третью, — велел я.
Стряпуха хихикнула. Я и не заметил, когда она успела наполнить третью миску. Ох, не хотел бы я встретиться с этой дикой свиньей на узкой тропинке! Боюсь, там бы меня искупали в крутом кипятке.
— Авамори, — басом сказала стряпуха.
И подала к супу чарочки, — две, без третьей! — а также крохотную бутылочку с коварным напитком.
— А я и не хотел, — обиженно буркнул Хисатака.
— Ага, — расхохотался оживший Широно. — Оно и видно!
— И голова у меня не болит, — огрызнулся мальчик. — Зачем мне пить с утра?
Было видно, что его обида напускная.
— Завоевывать Окинаву, — спустя пару минут сказал я, отдуваясь и печально глядя в опустевшую миску, — стоило только ради этого супа. Ну хорошо, еще ради авамори!
Широно кивнул, наливая по второй.
— Ради супа? — возмутился Хисатака. — Ради славы!
Стряпуха забрала миски и дала нам добавки.
— Слава, — буркнул Широно с набитым ртом. — Когда это было? Кто сейчас помнит ту славу?
Мальчик подбоченился:
— Все помнят! Я помню!
— Он помнит, — подначивал его Широно, получая от этого несказанное удовольствие. — Ах, простите! Я и не заметил, что вам, Хисатака-сан, сто лет исполнилось…
Хисатака встал. Хисатака побледнел.
Хисатака вспыхнул, словно факел.
— Военную кампанию, — звенящим голосом объявил он, — готовил мой досточтимый прапрадед и полный тезка Кабаяма Хисатака. Для этого он оснастил сотню кораблей и призвал три тысячи солдат, заготовив для них четыреста две тысячи коку риса. Было собрано семьсот тридцать четыре ружейных ствола, сто семнадцать луков и триста пятьдесят тетив. Вот!
Я охнул. Широно поперхнулся.
— Покинув порт Ямагава, — вещал мальчик, — армия под командованием моего прапрадеда вскоре высадилась на острове Амами, захватив его целиком. Через пять дней была захвачена деревня Нисикоми. Далее, достигнув Окинавы, воины клана Симадзу захватили замки Накидзин и Урасоэ. Под Урасоэ мы дали залп из множества ружей…
Я поперхнулся. Широно охнул.
— Откуда ты все это знаешь? — воскликнул я.
Впору было поверить, что в мальчика вселился дух его воинственного предка.
— Меня учили, — опроверг Хисатака мои сверхъестественные подозрения. — Всех в нашей семье учат этому. Дед помнит больше моего, я бестолковый. Дальше рассказывать?
— Залп из множества ружей, — сдавленно повторил Широно. Лоб его усеяли бисеринки пота. — Ну, допустим. И сколько же фуккацу произошло после этого залпа?
— Не знаю, — растерялся мальчик. — Про фуккацу мне ничего не говорили. Я только знаю, что после захвата Урасоэ, когда наша армия пришла под замок Сюри, король Сё Нэй объявил о капитуляции и запросил мира. Дальше все было скучно — заложники, конфискация ценностей, вассальная присяга. Подарки сёгуну: сто свертков узорчатого шелка, десять тигриных шкур, десять тысяч монет серебром…
Мне бы такую скуку, подумал я. Можно даже без тигриных шкур.
Суп мы доедали молча.
Мое воображение разыгралось, отравив все удовольствие от вкусной еды. Я ясно видел армаду кораблей, отплывшую из порта Ямагава на Утину, чтобы превратить ее в Окинаву. Высадка. Ружейный залп. Сотня с лишним луков. Захваты деревень, штурмы замков. Три тысячи воинов только с одной стороны. Это же сотни фуккацу! Толпы перерожденцев шляются по полю боя, натыкаются друг на друга, тупо смотрят на недавних врагов, ставших соратниками, и наоборот, плохо понимая, кто они, где они, что им делать…
И что, военные действия продолжались?!
От горячего супа и выпивки в голове прояснилось. Но картина все равно не складывалась.
— Теперь вам надо в баню, — тоном, не терпящим возражений, объявил Хисатака. — С утра там никто не моется, вы будете одни. Я заранее велел, чтобы к этому времени согрели воды.
Сейчас он был похож на своего знаменитого прапрадеда, отдающего приказ армии вторжения.
2
Пример для подражания
После бани мы — все трое — вернулись в дом.
Широно упал на тюфяк и сразу же захрапел, будто загнанная лошадь. Я сидел, обмякнув самым непристойным образом, — слепой массажист, ждавший нас вместе с банщиком, сотворил истинное чудо с задеревенелым телом Торюмона Рэйдена! — и вполголоса беседовал с Хисатакой.
— Массажист, — вспомнил я. — Разминая меня, он все время приговаривал: «Мучими, мучими!» Что это значит?
Мальчик засмеялся:
— Мучими означает «взбить рисовое тесто для пирожков мучи».
— Моти, — машинально поправил я.
— Мучи, — повторил Хисатака. — Так их называют здесь. Слепец говорил, что вас надо хорошенько взбить, удалить из мышц лишнюю воду. Под водой он подразумевал усталость.
Слово за слово, мы разговорились. Проникшись ко мне доверием, мальчик признался в своей сокровенной мечте. Когда я услыхал, чего ему хочется больше всего на свете, я едва не утратил дар речи.
Да, вы не ошиблись.
Хисатака мечтал стать дознавателем службы Карпа-и-Дракона, желательно старшим. Ну, это со временем, когда он проявит себя наилучшим образом и его старания оценят по заслугам.
— Вы отпрыск знатного рода, Хисатака-сан, — сказал я ему, разрушая мечту. — Ваша семья богата. Вам найдут лучшую должность, чем быть дознавателем вроде меня. С хорошим жалованьем, высоким положением…
И тут мальчик, считай, ударил меня поддых.
— Я наслышан о ваших подвигах, — застенчиво пробормотал он. — Я хочу быть таким, как вы.
— О моих подвигах?!
— Рэйден-сама, — в его обращении звучало высочайшее почтение и уважение, — вы что думаете: если мы — окраина, так мы уже и ничего не знаем? И к нам доходят слухи о великих людях. Вы — пример для меня, образец для подражания. С тринадцати лет вы отдаете всего себя службе. Мне тоже тринадцать…
— Не с тринадцати, — поправил я. — Я был старше.
— С тринадцати, — с убежденностью фанатика возразил он. — Я точно знаю.
С легендой не поспоришь, понял я.
— Ради долга вы подставили под удар интересы семьи. Вы распутывали самые сложные узлы, вскрывали ложь и добивались правды. Не отрицайте! Не раз вы спасали великого сёгуна, он благоволит к вам. Дедушка говорил, первый министр в восторге от вашей проницательности. И вы еще удивляетесь, что я хочу стать дознавателем? Я видел, как вы проводите допрос. Это искусство! Оно выше чайной церемонии и каллиграфии, оно превыше всего!
Знал бы ты, хотел сказать я, каким образом мне доводилось спасать великого сёгуна! Какой восторг испытывал в моем присутствии первый министр, даже два первых министра! Знал бы ты, какой кровавой каллиграфией я занимаюсь, какую отравленную чайную церемонию провожу!