Луна в тумане, стр. 46
«Великий господин Кацунага обидчив и злопамятен. Из вашего покровителя сёгун легко может стать вашим заклятым врагом. А у вас нет ни сил, ни возможностей, ни, извините, хитрости, чтобы биться с такими врагами…»
— Если сёгун не друг мне, у меня и впрямь нет ни сил, ни хитрости для борьбы с ним. Но что, если вы зря пророчите дурное, как черный ворон? Вдруг меня действительно хотят всего лишь повысить в чине? Приблизить ко двору? Что, если я зря терзаю сердце опасениями?!
Я поймал себя на том, что разговариваю с Иссэном, еще не достигнув храма, и строго-настрого велел себе прекратить пустые речи. Хорош я буду, прибыв ко двору сёгуна умалишенным!
— Всюду вишни в цвету,
И куда ни погляди,
Позади, впереди,
Сад цветет, цветет весной…
Еще издалека я увидел послушника Сэйко. Верней, сначала услышал, а потом увидел. Он мел землю у крыльца и под верандой, собирая мусор в большую плетеную корзину, и распевал во всю глотку. Детская песня в его исполнении превращалась в военный марш. Казалось, что Сэйко — большой начальник, который требует у служанки-осени немедленно превратиться в весну.
Сэйко прибился к храму в начале весны, когда было еще холодно. Я считал, что опрометчиво давать приют молодому бродяжке, не выяснив, кто он такой и на что способен. Но настоятель возразил, что пока мы будем выяснять, парень замерзнет или умрет от голода, а доброе дело не терпит отлагательств — и велел Сэйко побрить голову, а также придерживаться десяти обетов. Хорошо помню, какой бурный приступ веселья вызвал у нового послушника обет отказа от владения деньгами.
Настоятель, как обычно, оказался прав. Святой Иссэн куда лучше моего разбирался в людях — Сэйко оказался трудолюбивым и смирным, хотя, скажем прямо, слегка придурковатым. Таковы все истинно святые, временами шутил старик.
— Эй! — крикнул я. — Доложи настоятелю о моем приходе!
Сэйко выронил метлу.
— Рэйден-сан! — радостно закричал он. — Ваку-ваку! О, Рэйден-сан!
И сник, словно из него выпустили всю радость:
— Нет, не могу. Никак не могу, прошу меня простить!
— Чего ты не можешь?
— Доложить не могу. Нет, никоим образом, тысячу раз прошу прощения…
— Язык прикусил? Так нет, болтаешь, как сорока!
— Нет ведь настоятеля, кому я доложу?
— Нет? — я уже был рядом. — В город ушел?
— Уплыл, Рэйден-сан. Он уплыл, а мне сказал: пусть чисто будет, пока не вернусь… Вот я и мету. Трижды в день мету, повсюду, да!
— Уплыл?
Почему-то на ум мне пришла песня над рекой, которую я слышал по дороге сюда. Глупость, конечно, несусветная — кто может представить святого Иссэна с гуляками в лодке?
— Куда это он уплыл? Зачем?
— Самураи приезжали, Рэйден-сан. Три дня назад, да. Богатые, пышные. Сказали настоятелю: собирайся, едем. Ваку-ваку! В порт едем, а потом, значит, плывем.
— Да куда же плывем?
— В эту, как ее… В главный город.
— В столицу?
— Ага.
«Великий господин Кацунага обидчив и злопамятен», — вновь услышал я голос старого монаха. Самураи, значит? За мной с господином Сэки, чтобы доставить нас в Эдо, приехал лично инспектор Куросава, а за стариком — трое, вне сомнения, знатных самураев?
Еще и три дня назад?!
— Богатые, пышные, — повторил Сэйко, обеспокоенный моим молчанием. — В порт забрали. А я подметаю, да. Правильно делаю.
— Самураи были строгие? Злые?
Я не сразу заметил, что подстраиваюсь под Сэйко, упрощая вопросы.
— Нет, не злые, — послушник расплылся в щербатой улыбке. — Добрые. Хорошие самураи, предупредительные, я таких раньше и не встречал.
— Добрые?
— Паланкин с собой привезли. Большой паланкин с двумя носильщиками. Нет, не так: двух носильщиков с паланкином. Подушек внутрь накидали — не счесть! Ваку-ваку! Для настоятеля, да. Он отказывался, хотел пешком идти. Самураи уперлись: нет, и все тут. А будете спорить, так мы прямо здесь вспорем себе животы.
Сэйко раскраснелся, тараторил без умолку:
— Как это святой Иссэн будет до самого порта ноги бить? Оно хоть и под гору, а негоже! Заставили сесть в паланкин и унесли. Он мне из паланкина еще рукой помахал.
— Заставили? Силой?
— Нет, уговорами.
— Он не велел ко мне сбегать? В управу?
— Зачем?
— Доложить об отъезде?
— Так вроде бы вы не его начальник? Ну, чтобы вам докладывать? Такие, как святой Иссэн, разве что будде докладывают…
— Сообщить, дурень! Просто сообщить, чтобы я знал!
Не выдержал. Сорвался. Бывает.
Каюсь.
Сэйко задумался:
— Нет, вроде не велел.
Это могло означать что угодно — не велел, велел, но Сэйко забыл, велел, но Сэйко не понял, что именно от него хотят.
— Ошибся, — вдруг заявил Сэйко, наморщив лоб. Чувствовалось, что умственный труд стоит ему больших усилий. — Ошибся, да. Прощения прошу.
— В чем ты ошибся? Он все-таки посылал тебя в управу?!
— Я сказал, что святой Иссэн уплыл. Потом сказал, что его унесли. Это неправильно. Его сначала унесли, а потом он уплыл. Наверное. Мало ли, вдруг не уплыл?
— Как это — не уплыл?
— Ну, вдруг в порту сидит до сих пор?
— Зачем?
— Корабль ждет. Вдруг корабль еще не пришел?
И послушник снова взялся за метлу.
В порту, перед тем как самому взойти на борт, я успел справиться у чиновника, ведающего прибытиями и отплытиями, насчет корабля с настоятелем. Сэйко зря сомневался, тот корабль отбыл без промедления, едва старый монах поднялся по сходням.
Заодно выяснилось, что за стариком прислали не просто корабль, а настоящий годзабунэ — роскошное судно, достойное князей, на палубе которого размещалось жилое помещение. Корабельные борта украшали гербы с бабочками и цветком — знак клана Ода, к каковому принадлежал и нынешний сёгун. На знаменах, поднятых на носу и корме, черной нитью были вышиты «три монеты» — «вечное счастье через богатство», символ того же клана.
Сначала унесли, подумал я, потом уплыл.
Знать бы, почему, но от этой последовательности веяло бедой.
3
Я похож на корабль
Ночь выдалась холодной.
Я озяб, но не уходил с палубы. Стоял у самого борта, судорожно вцепившись руками в низкое, мне по пояс, ограждение; смотрел в темноту. Над головой хлопали паруса, собранные из бамбуковых рей и циновок. Качался фонарь, укрепленный на мачте, разбрасывал вокруг охристые отсветы.
Мачту капитан велел поставить недавно, на закате. До этого мы шли на веслах, да и сейчас, после небольшого перерыва, — вероятно, на ужин — гребцы тоже проливали ведра пота, несмотря на ветер в парусах. Сорок восемь пар весел, не шутка. Капитан торопился доставить нас в Эдо так, словно от этого зависела его дальнейшая судьба.
Нельзя сказать, что я — знаток корабельного дела, но на таком корабле я не то что плавал впервые, — я впервые видел такой корабль. С виду он был неуклюжим, но, как вскоре выяснилось, дьявольски быстроходным. Похоже, на нем изначально не предполагалась мачта, крепления для нее были установлены много позже — я еще удивился, что они такие новенькие. Борта судна покрыли ярко-красным лаком, а внутренние перегородки — черным. Не думаю, что для красоты, скорее от гниения, а может, даже огня.
— С какой же скоростью он движется? — спросил я сам себя.
— Путь в пятнадцать ри [26], — ответили мне, — на веслах занимает примерно два часа.
Знать бы еще, как такой гигант, как инспектор Куросава, сумел подкрасться ко мне тише мыши. Ни доска не скрипнула, ни подошва не шаркнула. Захоти он выбросить меня за борт — я уже нахлебался бы холодной воды и вскоре любовался бы ночным морем глазами инспектора, в то время как мой труп медленно шел бы на дно.