Луна в тумане, стр. 32
— Зачем вы это делаете? — спросил Таро.
— Не знаю, — признался я. — Честно, еще не знаю.
Судебный секретарь подошел ближе:
— Хизэши говорил мне, что у вас мертвая хватка. Если вы во что-то вцепитесь… Я посмеялся над его словами. Теперь вижу, что зря. Вы позволите сделать вам подарок?
Пока я подбирал с песка челюсть, упавшую от удивления, — да, знаю, мои шутки всегда неудачны! — Таро потянул из-за пояса пару своих плетей.
— Примите, прошу, — он протянул плети мне. — Я видел, как вы на них смотрели. Плети такого образца стали изготовлять сразу после воцарения закона будды Амиды. Мой предок заказал их в оружейной мастерской для себя и двух сыновей.
Я отступил. Он сделал шаг вперед.
— Им что, — спросил я, — больше ста лет?!
Таро отрицательно помотал головой:
— Это, разумеется, новодел. Точная копия первых плетей нашей семьи. Мой отец носит такие же. Возьмите, я настаиваю.
— Я не могу принять такой подарок, — возразил я. — Это слишком.
— Я настаиваю, — повторил Таро. — Кроме того, у меня дома есть запасные. Давайте так: вы возьмете мои плети, а я возьму ваши. Пусть будет обмен, честный дружеский обмен. Этот вариант вас устраивает? Если вы снова откажете мне, я выброшу плети в море.
Выбросит, понял я. Не врет.
— Обмен? Хорошо, я согласен.
Мы обменялись плетями. Таро повертел мои — верней, уже свои! — плети в руках, сунул за пояс.
— Рабочие лошадки, — улыбнулся он. — Видно, что ими пользовались, и не единожды. Вы посещаете додзё?
— Временами.
— К кому вы ходите?
— Мой наставник — сенсей Ясухиро.
— Я посещал додзё Каназава. Это было давно. Пожалуй, я утратил сноровку. Если, конечно, она у меня была… Прощайте, Рэйден-сан.
Он быстро зашагал прочь, не оглядываясь.
Ветер с моря усилился. Он менял направление, хлестал по лицу плетью, вымоченной в соляном растворе. Я сказал — плеть? В сложившейся ситуации такое сравнение звучало неуместно. Протирая слезящиеся глаза, я встал к морю спиной, поднял взгляд на скалы.
Начать подъем?
Ой, как не хочется! Если Таро пошел вон туда, значит, он знает другой, более приемлемый путь наверх. Не знаю, почему, но я медлил отправиться следом — и все смотрел на гребень Башни Света. Если оттуда свалишься, воистину костей не соберешь…
Хамада был вторым, сказал судебный секретарь.
Не знаю, вторым был Хамада или каким по счету, но я не мог взять в толк, зачем ему понадобилось отбирать лютню у слепого монаха — и только потом сводить счеты с жизнью, держа инструмент в руках. Монах не понимал, что бива разобьется вместе с самоубийцей? Или не имел возможности оказать сопротивление, когда Хамада решил забрать у него биву? Это похоже на правду. Слепой монах, молодой самурай, — где тут спорить с недавним слушателем, если тот вырывает у тебя лютню?
Ладно, хватит. Пора идти.
Глава пятая
Каждый развлекается, как умеет
1
Узор из слив и тростника
— Есть кто-нибудь? Можно войти?
Я слышал, что хозяин работает. Стучит молотком, что-то напевает. Слов было не разобрать, но мелодия казалась знакомой.
— Так можно войти?
— Входите! — донеслось из глубины дома.
К концу жизни дядюшки Цукасы его жилище, которое он раньше содержал в образцовом порядке, пришло в некоторую ветхость. Старик был уже не в состоянии залезть на крышу, чтобы как следует залатать прорехи, или расширить погреб, когда после слабого подземного толчка часть его завалило осыпавшейся землей. Обращаться за помощью к соседям дядюшке Цукасе не позволяла гордость, — и справедливые опасения, что соседи могут и отказать, сославшись на занятость! — а нанимать всякий раз мастеров было старьевщику не по карману.
Трудные времена минули, когда в доме поселился Кэндзиро. Вот уж кому что крыша, что погреб — раз плюнуть! Последние годы дядюшка Цукаса доживал в тепле и уюте, а после смерти, должно быть, радовался из потусторонних высей, видя, что дом содержится наилучшим образом.
Полагаю, едва старик возродится к новой жизни, так опять сюда и придет.
— А, господин Торюмон! — обрадовался дядюшка Кэндзиро, едва я вошел в комнату, оборудованную им под мастерскую. — Очень рад вас видеть! Здоровы ли вы?
— Спасибо, не жалуюсь. Ты очень любезен.
Старьевщик возился с деревянными гэта. У левой сандалии был грубо стесан носок, а у правой отвалились бруски, служившие подставками. Не вставая из-за верстака, дядюшка Кэндзиро ловко развернулся на коленях лицом ко входу и поклонился мне. Взгляд его скользнул по плетям, красовавшимся за моим поясом — подарок Таро! — вспыхнул неподдельным интересом, но быстро погас.
— Хотите что-то купить, господин? — спросил он, возвращаясь к работе и постукивая молоточком. — Или напротив, продать? Я вижу, вы принесли сумку, даже две. Годный товар?
Голос его сел, как бывает при сильной простуде или от долгого, надрывного крика. Речь временами срывалась то на басовитое рычание, то на болезненный свист. Выглядел старьевщик еще хуже, чем тогда, когда восхищался стрельбой Ран. Глаза запали, щеки ввалились. На скулах проступила сеточка воспаленных жилок, кончик носа тоже покраснел и набряк.
Я уже пожалел, что пришел. С другой стороны, Кэндзиро сам пригласил меня войти. Сидит, трудится. Если мой приход его утомит, он скажет об этом, и я сразу уйду. Нет, он не скажет. Он гордый, да и в работе нуждается. Ладно, сам прослежу. В случае чего быстро распрощаюсь и покину дом.
— Хочу кое-что показать. Ты позволишь?
— Разумеется!
— Если я отниму у тебя слишком много времени, я готов…
— Что вы, господин! И слышать о таком не хочу.
Он хрипло засмеялся:
— Мое время в вашем распоряжении.
Опустив сумки на пол, я раскрыл одну — и достал обломки фонаря, которые я позаимствовал в доме Таку Миуры. Взмахом руки старьевщик очистил верстак, куда я и выложил добычу.
— Хотите продать? — повторил дядюшка Кэндзиро. — Или починить?
Он потянулся к фонарю, но сразу отдернул руку
— За починку, извините, не возьмусь. Вам проще будет новый купить. Если этот хлам собирать заново, выйдет много дороже. Или вы большой любитель редкостей?
— Это редкость? — удивился я.
Он снова протянул руку к фонарю — и опять убрал ее, не коснувшись обломков. Его движения показались мне странными. Так тянутся к мертвому телу близкого человека — и поспешно отстраняются, боясь осквернить себя прикосновением к трупу.
Понимаю, неуместное сравнение. Со мной бывает.
— Где вы взяли эту вещь? — вместо ответа спросил старьевщик.
— В доме, где случилось странное происшествие. Так говоришь, это редкость?
— Это фонарь адон, — дядюшка Кэндзиро не отрывал глаз от фонаря. — Видите ножки? Гнутые ножки?
Я пожал плечами:
— Ножки как ножки.
— Не скажите, господин! Одна ножка сломалась, но по второй видно: это очень давняя форма. Сейчас таких не делают. И резьба…
Руки его порхали над фонарем, указывая, но не касаясь.
— Вот эти размолотые в прах останки были перегородками из криптомерии. Они располагались между бамбуковыми стойками. Узор из слив и тростника, шесть панелей. Крышка восьмиугольная, с кольцом для подвешивания. Редкий случай — и ножки, и кольцо!
Не знаю, как он все это определил. Как по мне, в руинах на верстаке не было ничего, что давало бы возможность делать столь точные выводы, еще и не притрагиваясь к фонарю.
— Это копия, господин. Сделанная из дерева копия бронзовых фонарей доро. Такие вместе с молитвами подносили в дар храмам. Гнездо для масла и фитиля выточено из камня. В наши дни предпочитают керамику…
— Гнездо? — перебил я его. — Для масла?!
— Вас что-то удивляет?
— Разве там не стояла свеча?
— Свечи слишком дороги для простых фонарей, господин. Нет, сюда наливали растительное масло или рыбий жир, и зажигали фитиль. А в основании — видите? — есть ящичек для огнива, топлива и запасных фитилей.