Луна в тумане, стр. 33
Ничего я не видел. Я верил ему на слово.
И диву давался прозорливости дядюшки Кэндзиро. Складывалось впечатление, что глядит он на фонарь, размочаленный ударами тяжелого боккэна, а видит фонарь целехонький, только что вышедший из мастерской.
Нет, не только что. Он сказал: редкость.
— Так это копия?
— Копия изделия из бронзы. Но самой копии лет сто, если не больше. Не представляю, как она дожила до наших дней…
— Не дожила, — вздохнул я.
— О, простите! Конечно, я имел в виду: не сохранилась. Только такой глупец, как я, мог сказать о фонаре: не дожил! Еще раз прошу прощения, я вас вконец заболтал…
Сто лет, подумал я. Даже больше. Редкость хранится в доме Миуры годами и десятилетиями, пока курьеру-делопроизводителю вдруг не приходит в голову разнести ценный фонарь вдребезги и превратиться в одержимого. От горя, что ли? И свеча… Такое впечатление, что одержимый не мыслил себя без света, вот и запалил свечу, поскольку разжечь фитиль в изуродованном фонарном гнезде уже не было возможности.
— Что во второй сумке, господин? — поинтересовался старьевщик.
— Неважно, — отмахнулся я.
Показывать дядюшке Кэндзиро лютню не имело смысла. «Мне сообщил знакомый из полицейского участка, — сказал архивариус Фудо, когда мы сплетничали в канцелярии, — у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше». Уверен, старьевщик всего лишь подтвердил бы сказанное архивариусом, а еще прочел бы мне утомительную лекцию о конструкциях музыкальных инструментов.
Фонарю больше ста лет. Лютне — тоже.
Это что-то значит?
— Благодарю за помощь, — я положил на верстак связку медяков. — Если мне будет нужно что-то еще, я зайду снова.
— Помощь? Неужели в дознании?
Он спросил так тихо, что я едва услышал вопрос.
— Ваши плети, — вдруг произнес Кэндзиро, свистнув простуженной носоглоткой. — Это новодел. Если вас уверили, что они — раритет, представляющий ценность, вас обманули. Вы дорого дали за них?
Я собрал обломки фонаря в сумку.
— Знаю, — согласился я. — Это подарок.
Во дворе я услышал, что старьевщик вернулся к работе. Стук молоточка, да. И песня, снова песня. На этот раз я сумел не только узнать мелодию, но и разобрать слова.
…если все дурней дурного,
Отчего же не сплясать?
Высоки скалы над морем,
Остры камни на берегу,
Спаси мою душу, Башня Света!
Если первые две строки были известны каждому, кто хоть раз плясал на празднике Обон, то с тремя последующими строками все обстояло сложнее.
Так пел слепой монах, подталкивая Хамаду Оридзаки к самоубийству.
2
Дело о трёх мёртвых самураях
— Рэйден-кун? Хвала богам!
Судебный секретарь сиял от радости:
— Не передать, как я тебе рад! Да ты мой спаситель!
Не подав виду, что удивлен до глубины души, я отметил это внезапное «-кун». Принятое между близкими приятелями или членами семьи, такое обращение сразу сокращало дистанцию, провозглашая дружелюбие и неформальность общения.
Здесь, в канцелярии суда, даже учитывая тот момент, что мы с Таро были наедине, оно звучало так же неестественно, как и подчеркнутая, едва ли не официальная холодность Таро Кисиды на морском берегу.
— Что я слышу? Ты возносишь меня до небес, Таро-кун!
Поразмыслив, я решил поддержать предложенный тон.
— Присаживайся! Никто не спотыкается, сидя на подушке!
— Спасибо, не откажусь.
Эти двое ипостасей — Таро-весельчак и Таро-чиновник. Они менялись местами без предупреждения, без видимой причины, не обращая внимания на место и обстоятельства. Кажется, в их компании не было главного, кто был бы способен управлять переходом. Раньше я знал только весельчака. Похоже, я вообще мало знал этого человека.
Где двое, там и третий. Кем еще мог обернуться Таро, если ему приспичит?
— Так от чего же я спас тебя?
— От скуки! Ты и не представляешь, какая это страшная вещь! Вот ведь несносная старуха! От нее у нас мухи на лету дохнут. Веер не помогает, развеиваю, чем придется…
Он показал мне пухлую, потрепанную, вне сомнений, казенную книгу, которую до того читал.
— Ну, не знаю, — я скривил рот. — Не похоже, чтобы там нашлись славные развлечения. Скорее уж законы и уложения, на погибель мухам.
— Поверь, они есть. Вот, например…
И Таро зачитал вслух, с выражением:
— Преступника, приговоренного к отрезанию головы бамбуковой пилой, следует связать и закопать в землю по шею. Палач, сделав первый надрез, пусть положит пилу рядом. Все, пострадавшие от злоумышленника, а после них и все желающие, получат возможность отомстить или получить удовольствие, сделав надрез-другой, и так до полного умерщвления…
Я содрогнулся. Окровавленная пила предстала перед моим внутренним взором, похожая на ярко-красную ухмылку.
— Стоит заметить, — судебный секретарь повысил голос, — что бывают особые случаи. Например, добровольцев, желающих отпилить голову ниндзя Дзэндзюбо, осужденному за попытку покушения на князя Оду, не нашлось. Тогда привели случайных людей, заплатили каждому по пять моммэ серебром — и велели пилить по очереди. Это решение следует запомнить…
— Хорошенькие у тебя развлечения! — вырвалось у меня.
Таро отложил книгу:
— Да уж какие есть. Других начальство не предоставило.
— Когда же это было?
— Пила? Давно, до нового закона. Хочешь, еще почитаю?
— Спасибо, достаточно, — отказался я. — Еще приснится кошмар!
Таро хлопнул в ладоши:
— Я велю, чтобы нам принесли воды. Ты весь вспотел, друг мой. Это от записок про казнь?
Я достал из рукава платок, вытер лоб.
— Пока к тебе доберешься, сто потов сойдет. Тут у вас целое княжество: и пожарная охрана, и суд, и полиция, и архивы. Опять же, департаменты всех мастей…
Вбежал слуга с подносом, на котором стоял кувшин с водой и пара чашек. Похоже, Таро хлопал не впервые, и слуга заранее знал, чего желает господин. Упав возле порога на колени, он ловко подполз к нам, опустил поднос на столик, за которым мы сидели, наполнил чашки — и, поклонившись нам по очереди, исчез, как не бывало.
Таро взял чашку:
— До дна!
Тост был уместен не более, чем цитата про пилу, но я опять поддержал:
— До дна!
Вода пришлась кстати: свежая и холодная.
— Да, чуть не забыл. Я же принес тебе еще одно развлечение…
— Вот как? — заинтересовался Таро. — Надеюсь, оно подвижное? У меня ноги затекли. Что, если нам станцевать? Если зрители — дурни, и танцоры…
Вполуха слушая его болтовню, я снова взял чашку. Лишь сейчас я разглядел, что изображено на подносе. Там был традиционный бамбук, имевший неприятное сходство с бамбуковой пилой, а за ним — скалы и краешек моря.
Скалы. Море.
Я сделал глоток. Похоже, вода утратила свежесть.
— Ты разомнёшь ноги, — пообещал я. — Надо сходить в архив.
— Зачем? Ты увлекся древними казнями?
— Не такими уж древними, и не казнями. Подними записи трехлетней давности о вашей мировой сделке с шантажистом. Я хочу знать…
— Сумму сделки? — перебил меня Таро. — Сколько взяли с каждого из нас?!
Злоба в его голосе шипела гадюкой.
— Нет, сумму можешь не озвучивать. Скажешь мне его имя, и достаточно.
Таро долго молчал.
— Позвольте вас спросить, Рэйден-сан…
Когда Таро Кисида заговорил, он вновь сменил маску, а может, лицо. Приятель-весельчак убрел глубоко внутрь, передо мной сидел судейский чиновник.
— Это официальный запрос? Тогда я хотел бы получить заявку, оформленную по всем правилам.
И опять вынырнул весельчак:
— Что, открыли «Дело о трех мертвых самураях»? Вот бы его почитать!
— О двух мертвых самураях, — сухо отозвался я. — Двух мертвых и одном живом. Нет, Таро-сан, дело не открыто. Но я могу открыть его в любой момент! Я просто еще не решил, есть ли в этом необходимость.