Луна в тумане, стр. 31
Я действительно не жалел.
— Я был у него, — повторил Таро. — Говорил с женщинами, опухшими от рыданий. Помимо моих соболезнований и их тысячи благодарностей за сочувствие я узнал кое-что. Возможно, это ничего не значит. Или значит, но ничем уже не поможет. Все возможно, Рэйден-сан. Ненавижу ситуации, когда все возможно, и нет простого решения!
Я ждал. Молчал, смотрел на него.
Слушал крики чаек.
Таро Кисида тоже молчал. А потом начал рассказ.
3
Высоки скалы над морем
Он был хорошим сыном и братом, Хамада Оридзаки.
Почтительным и любящим.
А то, что к нему время от времени заглядывали монахи и священники самых разных вероисповеданий, так это естественно для чиновника по делам религий. Во-первых, святые люди — это лучше, чем хмельные приятели. Во-вторых, святых людей, случается, ловят на горячем, и сделанное вовремя подношение — гарантия от больших неприятностей. И в-третьих, подношение от святых людей — это такое дело, которое не нуждается в свидетелях, а значит, делать его следует на дому, а не в управе, и в такие укромные часы, когда на улицах мало любопытных глаз.
Короче, когда к Хамаде по вечерам зачастил слепой монах, принадлежащий к школе Риндзай, семью это не удивило. Скорее уж удивления заслуживала ирония судьбы, побудившая незрячего примкнуть к школе, исповедовавшей догмат немедленного просветления.
Слепец являлся, как только стемнеет. Без стука, без вопроса, есть ли кто дома, — даже без приглашения войти! — он заходил в жилище и, не останавливаясь, стуча перед собой корявой клюкой, проходил в комнату хозяина. Когда он пришел впервые, Хамада его не выгнал, не обругал за поздний визит, и это было для семьи знаком, что гость известен хозяину — и приход монаха кстати.
Женщины ждали приглушенного разговора, после которого слепой монах удалится, а у Хамады поднимется настроение, как обычно после получения взятки. К общему удивлению, разговор не состоялся, потому что монах сел в углу — тень его была хороша видна на бумажной перегородке — и сперва заиграл на биве, а после запел высоким, почти женским голосом, похожим на савари, как называли особый звенящий тембр струн лютни.
Раньше Хамада не звал домой бродячих сказителей.
Уи-уи, уи-уи!
Песня была не ко времени, хотя праздник Обон и приближался. Опять же, под такую песню хорошо танцевать, а монах с Хамадой сидели в тесной спальне, где танцорам было бы не развернуться, и даже не думали вставать с мест.
Мать и сестра удивились. Самовольно войти в комнату к единственному мужчине в семье они не решились, поэтому смотрели друг на друга, пожимали плечами и слушали, не в силах заснуть. Время позднее, пора бы и монаху удалиться, только слепец пел и пел, а Хамада слушал и слушал.
…и танцоры — дурни,
И зрители — дурни,
Если все дурней дурного,
Отчего же не сплясать?
Высоки скалы над морем,
Остры камни на берегу,
Спаси мою душу, Башня Света!
Припев веселой песни, сопровождавшей танцы праздника Обон, был женщинам хорошо известен. Случалось, они и сами чинно исполняли женский вариант танца вместе со всеми на Дне Поминовения. Почему нет? Припев был известен, кроме последних трех строк.
Скалы над морем? Камни на берегу?
Башня Света?!
Мать и сестра понятия не имели, что это значит.
…в оркестре поют флейты,
Стучат барабаны.
Бесконечен вечер праздника!
И снова:
…если все дурней дурного,
Отчего же не сплясать?
Высоки скалы над морем,
Остры камни на берегу,
Спаси мою душу, Башня Света!
Слепой монах ушел перед рассветом.
Утром мать спросила сына: «Кто это был?» Гость, ответил сын. Неурочный гость. Лицо сына было задумчивым, как если бы он вспоминал что-то давнее, почти забытое. Он больше ничего не добавил, а мать побоялась расспрашивать.
Вечер за вечером монах приходил и пел. Открыты были ворота или заперты, — являлся без приглашения, заходил без стука, садился в спальне, наедине с Хамадой, и пел. Однажды мать увидела, что ее дочь с закрытыми глазами встала, вскинула руки к потолку и пошла в танце Обон, слушая лютню за перегородкой. Губы дочери шевелились, по ним можно было прочитать: «Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем, остры камни на берегу…»
Когда мать окликнула дитя свое, дочь прекратила танец. Она была в своем уме, рассуждала здраво, но не помнила, что делала только что. Мать задумалась о том, что же в таком случае творится с сыном под песнопения монаха, и поняла, что ей страшно думать о таком.
«Выгони его! — взмолилась она назавтра, пав сыну в ноги. — Откажи ему от дома! Пусть он больше не приходит!»
Этой ночью он придет в последний раз, ответил сын.
Действительно, слепой монах явился ночью — и больше не приходил, потому что Хамада Оридзаки ушел вместе с ним. А утром тело Хамады нашли на камнях под скалой, и рядом валялась разбитая бива.
Куда делся монах, осталось неведомым.
4
Бива и плети
— Вы что-нибудь понимаете? — спросил я.
— Да, — согласился Таро. — Что тут понимать?
Я ждал другого ответа. Этот привел меня в оторопь.
— Таку был первым, — судебный секретарь засмеялся неприятным, визгливым смехом. — Хамада был вторым. Я буду третьим. Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем…
— Вы в своем уме? О чем вы говорите?
— Поверьте, вам не надо об этом знать, — он дружески подмигнул мне. — Я и сам-то не знаю, как все произойдет. Просто помните: я — третий. И закончим на этом, хорошо?
Видя, что он не расположен что-то пояснять, я огляделся. Берег как берег, ничего особенного. А это что? Ближе к подножию скалы валялся какой-то хлам, на нем сидела жирная чайка. Когда я приблизился, чайка взлетела с недовольным криком.
Лютня с коротким грифом. Верней, обломки лютни.
Струны — тончайшие нити шелка, склеенные рисовым клеем — порвались. Они болезненно откликнулись во мне — нет, не звуком, но памятью о веревках, свисавших с красного фонаря в храме Каннон. Я присел, тронул пальцем руины корпуса, отсыревшего под морским ветром. Даже сейчас было ясно, что бива имела форму половинки груши. Так по человеку, разбившемуся при падении, нетрудно определить, какого он телосложения, и мужчина это или женщина.
В передней расколотой стенке зияло три отверстия.
— Да, он упал здесь, — согласился Таро.
— Она, — поправил я. — Бива упала здесь.
— При чем тут бива? Кого она интересует?! Здесь упал Хамада. Тело унесли для захоронения, а на эту дрянь никто не позарился. Куда она теперь годится?
— Отдать в мастерскую? — предположил я. — Для починки?
— Починка? — Таро снова засмеялся. — Ее даже старьевщик не возьмет, не то что мастер. Сразу видно, что вы ничего не смыслите в музыкальных инструментах.
— Ничего, — согласился я.
Сняв с плеча холщовую сумку, я положил в нее то, что осталось от лютни. Верхняя часть грифа торчала наружу. В эту же сумку я ранее спрятал обломки фонаря, когда вернулся в дом Таку Миуры. Фонарь я принес домой и положил в кладовке, строго-настрого запретив родным выбрасывать его на помойку.
Чистюля О-Сузу ходила вокруг да около, намекая, что в доме и так не продохнуть от бесполезного барахла, а тут еще и молодой хозяин таскает в дом что попало; отец намекал на старьевщика, Каори утверждала, что из обрывков расписной бумаги можно соорудить прекрасную одежду для куклы, — короче, пришлось даже повысить голос, отдавая приказ, иначе они бы не угомонились.