Луна в тумане, стр. 28
— Буйные духи войти могут только в пьяницу и буяна. Вот одержимый и созывал приятелей по вечерам, устраивал попойки. Только пьяницы пили, горланили песни, а после засыпа̀ли. Буйства им не хватало для вхождения духов! Лишь одержимый не падал без чувств, — дух в нем позволял ему выпить больше всех и держаться на ногах…
Я аж заслушался!
— …и тогда мой храбрый сын вызвал одержимого на состязание: кто кого перепьёт. А как хмель свалил дурачину, — это я не про тебя! — дух из тела вышел вон. А в доме прятался монах, он духу дорогу назад и закрыл…
Матушкина история была лучшей. Выходит, я не пьянствовал, а сражался с буйным духом на чашках саке — и вышел победителем! Теперь сразу понятно, почему герой приплелся домой, едва волоча ноги, и от героя за десять дзё [19] разит перегаром!
Интересно, семью Комацу тоже побаловали историями, где главным героем был их сын-полицейский? А семью Кисиды? «И тогда судебный секретарь вызвал одержимого на состязание, купив столько саке, что впору утопиться…»
Будет несправедливо, если вся слава достанется мне одному.
— А разносчик пирожных, — влезла Каори, видя, что осталась не у дел, — говорил совсем не так! Ему поведал разносчик пряностей, а ему — почтенная госпожа Чихэру, свидетельница и очевидица!
Госпожа Чихэру, значит? Прямо-таки госпожа?!
— …они сто дней… нет, сто ночей не спали! Пошли жаловаться в судейскую управу, а им с порога: «Дураки! Тут в полицию надо!» И пошли с ними в полицию. А в полиции с порога: «Мы сами не справимся, тут святой монах надобен!» И пошли с ними в храм. А монах им: «Мне помощь нужна. Идите не к кому-нибудь, а к дознавателю Рэйдену!» И пошли они…
Где-то я уже слышал эту историю. С другими участниками.
Вот приду на службу, а начальство мне и скажет: «Рэйден-сан, да вы популярная фигура! Театр Кабуки по вам плачет…» Хорошо еще, Широно дома нет: выходной дали только мне. Сидит мой помощник в управе, плавает в бумажном море. А то представляю, какую историю я бы услышал от него!
— …а мой названый братик взял большую плеть, — и малую тоже! — натер их волшебным снадобьем, которое дал ему монах, и вошел в дом, где сидел демон. Днем демон притворялся самураем, а ночью начинал чиновничать…
— Может, бесчинствовать? — предположил я.
— Ага, бесчинствовать! — просияла Каори. — И бился ты с демоном всю ночь, от заката до рассвета, но когда взошло солнце, демон стал слабеть…
— Ба-бах!
Я аж подскочил.
Над соседским садом, отчаянно хлопая крыльями, взлетела стая желто-лиловых голубей, которых не пойми за что называют «зелеными». И чего я дернулся? Должно быть, от усталости. Ну, Ран в стрельбе упражняется. Пора бы привыкнуть. Впрочем, жена обычно стреляла по утрам, устраивая побудку соседским лежебокам.
С чего это она палит в неурочный час?
— Прекрасный выстрел, госпожа!
Чужой голос. Мужской голос.
— Ваше фитильное хинава-дзю — просто прелесть! Давно не встречал такого восхитительного ружья. Ну да я вам уже говорил…
Уже, значит, говорил?!
— Подождите, я быстро, — бросил я родным.
И со всей возможной решимостью отправился на задний двор, где Ран обустроила стрельбище.
2
Дядюшка Кэндзиро
Пороховой дым уже рассеялся.
Из последних выцветших прядей, словно из тумана, тающего под солнцем, проступила Ран с ружьем. За ней, ближе к забору, на высокой подставке красовались иззубренные останки разнесенного пулей кувшина. Сосед-гончар взял себе ученика, и результаты его неудач забирала моя жена, используя в качестве мишеней.
Ружье Ран перезаряжала, не глядя. Смотрела же она на худосочного мужчину, старше меня лет на десять. Одежда скромного мышиного цвета — чистая, но поношенная, местами аккуратно залатанная, — шляпа из соломы, через плечо — потрепанная сумка.
— …замечательно сохранилось! Надо же, столько лет… Вы не только отличный стрелок, госпожа! Вы еще и образцово следите за своим оружием! Оно в прекрасном состоянии. Никто бы не управился лучше!
— Вы мне льстите, — Ран из последних сил притворялась скромницей. — Я всего лишь жалкое подобие моей матушки. А она — моей бабушки…
— Семейное искусство, понимаю! О, господин Рэйден!
— Доброго дня, дядюшка Кэндзиро.
— Наидобрейшего!
Этого человека я знал. Почему дядюшка, при его-то молодости?
Сейчас расскажу.
Жил в нашем квартале старьевщик, дядюшка Цукаса. Сколько лет было старику, никто не знал. Кое-кто шутил, что дядюшка Цукаса застал еще Страну Восходящего Солнца. А может, и не шутил.
Как бы то ни было, дело свое дядюшка Цукаса знал хорошо. Что ни делай, человек способен стать мастером. Сломанные, безнадежно испорченные вещи, — чайные столики, сундуки, фонари, зонтики, веера, одежда, обувь, сямисэны и кото [20], подставки из орехового дерева и бука — пройдя через руки старика, они преображались и обретали второе рождение.
Желающие приобрести их за умеренную цену выстраивались в очередь. Тем дядюшка Цукаса и жил.
Обитал он в захудалом домишке, там же оборудовал свою мастерскую. Время от времени совершал обход квартала, стучался в ворота в поисках вещей, от которых хозяева хотели бы избавиться за сущие гроши, — и возвращался домой с добычей.
Два или три года назад, уже не помню, у дядюшки Цукасы поселился бездомный ронин по имени Кэндзиро. Поговаривали, что раньше он жил в других местах, даже был женат, но супруга тяжело заболела — и, утратив надежду на выздоровление, покончила с собой, дабы не обременять мужа. Грустная история, да. Вот и Кэндзиро тоже загрустил, отправился странствовать и в итоге осел у нашего старьевщика.
Ноги к тому времени стали отказывать старику, так что помощник пришелся кстати. Дядюшка Цукаса еще некоторое время ковылял по кварталу, бережно поддерживаемый Кэндзиро, и представлял всем своего помощника. А потом за добычей стал выходить один Кэндзиро. Старик сидел дома, чинил разный хлам и учил ронина премудростям своего ремесла.
Искусства? Ну, не буду спорить.
Вскоре старик умер: заснул и не проснулся. Хорошая смерть, лёгкая. Думаю, дядюшка Цукаса ее заслужил.
Помощник стал наследником. К нему перешли и дом, и дело, и прозвище «дядюшка Кэндзиро», несмотря на молодой возраст. К нему перешел и талант — старье, выходя из-под его рук, оборачивалось вещами, полезными в хозяйстве.
Короче, насчет Кэндзиро можно было не тревожиться. Вне сомнений, зашел к моему отцу забрать одежду, какая сносилась, а тут Ран с ружьем. Вещь редкая, старинная — ружье, а не моя жена! — любой заинтересуется.
Кэндзиро никогда не отличался завидным здоровьем. Но сегодня он выглядел хуже обычного. Лицо приобрело землистый цвет, под глазами набрякли синюшные мешки. В самих глазах — лихорадочный блеск, будто у старьевщика жар.
— С тобой все в порядке? — спросил я. — Сходил бы к лекарю, а?
— Благодарю за заботу, господин. Я здоров. Устал очень: срочный заказ, работал всю ночь.
— Тогда идем пить чай. Восстановишь силы!
— Тысяча благодарностей! Мне, право, неловко…
— Тем не менее, я настаиваю…
Он согласился с третьего раза. Достойный человек, да.
— А ты, Ран? Уверен, все истории ты уже выслушала. Не хочешь ли теперь послушать мою?
— Я зарядила ружьё. — Ран колебалась. — Его нельзя оставлять заряженным.
Это, значит, поставить новую мишень. Прицелиться, выстрелить. Почистить ружье после выстрела. Просто пальнуть в забор было недостойно Ран.
— Ничего не случится, если ты выстрелишь после чаепития.
— Слово мужа — закон. Я подчиняюсь.
Стараясь не хихикать, Ран тщательно загасила фитиль и поставила ружье в стойку на веранде. По дороге моя жена все оглядывалась. Словно опасалась, что оружие само разожжет фитиль и примется палить почем зря.
3
«Просто взял и умер?»
— …и что, ничего не украли?