Луна в тумане, стр. 23
— Жену? Опозорили?!
Хизэши крутит пальцем у виска:
— Городишь спьяну невесть что!
— А, тебя же тогда с нами не было! — судебный секретарь громко хохочет. — Это я с Таку и Хамадой цветущей сливой любовался. Мы тебя звали, а ты не пошел. Сказался больным…
С указанными любителями поглазеть на цветущую сливу я тоже более или менее знаком.
Таку Миура служил в городской управе курьером-делопроизводителем — на эту обманчиво скромную должность брали молодых людей из малоимущих, но именитых семей, потому что бумаги они доставляли в самые знатные дома, заглядывая временами и в княжеский замок. Хамада Оридзуки также служил в управе, но не курьером, а чиновником по делам религий. Он ведал облавами на гулящих монахов и священников — вместе с полицией отлавливал нарушителей обетов, заглянувших к шлюхам на огонек, и отправлял в храмы, к которым нарушители были приписаны, сопроводив обвинительным письмом.
Перед отправкой блудодеев на три дня выставляли у позорного столба. А храмы без промедления изгоняли таких в голом виде, словно в насмешку выдав из одежды лишь бумажный зонтик. Короче, святые люди, пойманные на горячем, тут же старались откупиться от Хамады, не доводя дело до наказания. Что же до курьера-делопроизводителя, то Таку, когда он приносил заказчикам долгожданные документы, редко отпускали без дорогого подарка.
Все они были старше меня. Таро с Хамадой ходили в холостяках, Таку был женат, но спустя три года вернул жену ее родителям, объявив о расторжении брака по причине бесплодия женщины. По закону этого хватало для развода. Окажись Таку не самураем, а ремесленником или крестьянином, все решилось бы еще проще — хватило бы простой записки, известной как «три с половиной строки». Сим удостоверяю, гласил такой документ, что эта женщина больше не является моей супругой и вольна выйти замуж за кого угодно.
Число. Подпись.
— Это помню! Брюхо прихватило с квашеной рыбы…
— Так я ж тебе потом рассказывал…
— Ничего ты мне не рассказывал! Жалоба, говоришь, была?
— И жена была, и жалоба…
Я слушал. Помалкивал. Рассказ Таро о цветущей сливе и чужой жене был так ярок, что я прямо видел все, как наяву. Точнее, не видел, — я сейчас и наяву, скажем честно, видел не лучшим образом! — а слышал, как если бы сидел в театре, закрыв глаза, и воспринимал представление чисто на слух.
Со мной такое бывает.
3
«Отчего же не сплясать?»
— Госпожа! Идите к нам, госпожа!
— Ой, я прямо не знаю…
— Мы вас не обидим. У нас и выпивка, и закуски!
— Полюбуемся сливой?
— Ой, я прямо… Я от матушки возвращаюсь, из деревни…
— Дома, небось, муж ждет?
— Ждет, конечно. Надо бы поспешить.
— Подождет! Такую красавицу кто угодно ждать будет.
— Хоть до самой смерти!
— Ой, ну разве что ненадолго. Я вижу, вы люди достойные, любезные….
Я даже увидел кое-что.
Ну как увидел? — представил. Таро рассказывал так живо, так весело, что мое воображение, пусть и подпорченное возлияниями, решило побаловать своего хозяина яркой картинкой.
Дикая слива в наших краях цветет рано, в последние дни зимы. Ее потому и зовут хацукари, «первый перелетный гусь», а то и камбай, «слива морозов». В отличие от сакуры, чье время наступит позже, цветы у сливы совсем крошечные, белые или бледно-розовые, но их аромат прекрасен.
Скажете, холодно?
Да, холодно. Но знатоки изысканных удовольствий, спеша обрадовать сердце зрелищем природы, пробудившейся ото сна, умеют согреть себя не только красотой цветения, но и иными способами. Славная компания лучше любой жаровни. Выпивка горячит сердце, закуска согревает брюхо. А если еще и подворачивается приятное женское общество…
— Выпьете чашечку?
— Ой, это много. Я глоточек, и всё…
— Да разве ж это много? Вот, я еще налью…
— И споём? Ведь споём, да?
— Как на празднике Обон:
Я и ее увидел, веселую общительную дамочку, — разбитную, говорили о таких у нас в управе. Да, замужнюю. Ну так для мужа не велика беда, если его жена, навестив матушку, замерзнет в дороге — и согреется душой и телом вместе с достойными, вежливыми, знающими границы приличий самураями!
Воображение услужливо подсунуло мне облик Ран, пирующей под сливой с достойными, вежливыми, знающими границы… Что бы я сделал, узнав от жены о таком времяпровождении? Нет, правда, что бы я сделал?
Ничего бы, пожалуй, не сделал.
Тут другое интересно: стала бы Ран мне об этом рассказывать?
— Ой, смешно-то как! И Обон празднуют летом, не в канун весны…
— Еще чашечку? Закусывайте, не стесняйтесь.
— У нас всегда лето! Чуете, жара кругом?
— Вот, копченого угорька…
— А вы пойте, господин, пойте. У вас получается…
— Отчего же не спеть? Если дама просит?!
Таро так забавно спел про кабана, вспоминая давнюю попойку, что мы с Хизэши, не сговариваясь, расхохотались. Должно быть, наш смех был заразителен, потому что вскоре смеялась уже вся распивочная.
Даже те, кто не прислушивался к рассказу судебного секретаря, хлопали в ладоши и подпевали, верней, подвизгивали: уи-уи-уи!
— Еще чашечку?
— И спляшем? Спляшем, да?
— Ой, я прямо не знаю…
— Конечно, спляшем! Ну-ка, все вместе…
Танцы праздника Обон — трехдневного поминовения усопших — были мне хорошо знакомы.
Я не раз видел на праздниках, как их танцуют. Случалось, что и сам, не в силах сдержать порыв, присоединялся к танцорам вместе с другими зрителями. Днем пляска была сдержанней, а ближе к ночи, при свете факелов и фонарей, все давали волю бурным чувствам. Что там сложного? Согнулся в пояснице, наклонился вперед, как петух перед дракой, вытянул шею и давай выкаблучиваться: вскинь руки выше плеч, коснись носком земли, скрестный шаг…
Женщины танцевали иначе, сдержанней. Одежда не позволяла им делать буйные и резкие движения, да и сильный прогиб в пояснице выглядел у дам неприлично. Опять же, руки они держали ниже плеч.
Два исполнения, разных по характеру, вместе смотрелись на удивление гармонично. Хоть я и слыхал, что в иных, более просвещенных местностях женщины уже позволяли себе танцевать мужской вариант. Значит, и до нашей глуши вскоре доберется.
Как там в припеве:
«Если всё дурней дурного, отчего же не сплясать?»
— Ножку вперед! Ручку вперед!
— Наклонились!
— И крест-накрест…