Луна в тумане, стр. 22
Орать весенними павлинами!
Уговоры и увещевания не помогали. Вежливые просьбы — мимо ушей. Жалобы в полицию и городскую управу, где служил хозяин дома, также не возымели действия. Соседи бранились. Соседи возмущались. Ходили с красными от недосыпа глазами. Женщины сочувствовали жене гуляки — ей-то каково?
Через три года самурай вернул жену ее родителям, поскольку родить детей она так и не смогла. Чья в том была вина, неизвестно, но повод для расторжения брака нашелся.
Некоторое время соседи жили надеждами, что самурай примется искать себе новую жену и хотя бы на это время угомонится, дабы произвести хорошее впечатление на будущих родственников. Надежды развеялись по ветру лепестками сакуры. Холостая жизнь гуляку более чем устраивала, а веселые пирушки случались теперь едва ли не чаще, чем раньше.
И где только деньги брал?!
Соседи смирились. Привыкли засыпать под хмельной шум и гам — люди ко всему привыкают. Но на этот раз…
Крик повторился. Крик? — вопль.
Ярость? Ужас?! Не разобрать.
И слов не разобрать.
— Да что там у них творится?!
Звуки ударов. Оглушительный треск, словно кто-то в ярости разносил мебель в щепки.
— Передрались они там, что ли?!
— Надо полицию звать!
Ага, разогнались. Полицейские участки ночью закрыты, как и квартальные ворота.
— Ночную стражу кликните!
Снова вопль. Отчаянный, жуткий! Слушателей аж мороз по коже продрал, даром что лето.
— …и где эта стража?
— Как всегда!
— Когда нужны — с огнем их не сыщешь!
Патруль обходил квартал по утвержденному маршруту. Но в этот час — час Тигра [15] — дорога ночной стражи пролегала далеко от Ширакавы, по ту сторону моста. Бежать за стражниками? Ночью? Оставив дом, родное убежище?
Пусть его, решили соседи. Ну, буянит больше обычного…
О, тишина.
Может, удастся поспать до рассвета?
— Чтоб его демоны в пекло забрали! — выразил общее мнение плотник Йошито.
С утра пораньше у ворот собралась толпа. Во двор зайти не решались, хоть ворота были не заперты и даже приоткрыты. Вломиться к самураю без приглашения? За это можно и плетью схлопотать, особенно если хозяин зол с похмелья. Стояли, топтались. Ждали, что вернутся слуги, отпущенные с вечера, — зайдут в дом, потом расскажут, что там ночью стряслось.
Слуги запаздывали. Из дома не долетало ни звука.
Что тут будешь делать? Старуха Чихэру не утерпела. Любопытство пересилило, а может, переживала за молодого господина — все-таки он бывал добр к нищенке. Ну как беда приключилась? Может, не в полицию надо бежать, а за лекарем?!
Бочком-бочком Чихэру протиснулась меж приоткрытых створок и, тяжело опираясь на клюку, направилась через двор к дому. Поднялась на веранду:
— Господин! С вами все хорошо?
Тишина.
— Все ли в порядке, господин?
Нет ответа.
Чихэру исчезла в доме. А потом из дома раздался крик, хуже тех, что звучали ночью. Соседи знали: старая Чихэру мало чего боится на этом свете. Но сейчас она вопила так, что люди в ужасе отшатнулись от ворот. Минуло с дюжину ударов сердца, прежде чем плотник Йошито, справившись с собой, поспешил в дом.
И в скором времени быстроногие мальчишки побежали за полицией.
2
Мы пьем стоя
— В паланкине?
— Ага!
— В наёмном паланкине?!
— Точно так! Своего-то у него отродясь не было…
— В веселый квартал?
— Ну! Спустился к мосту, где ждут носильщики, там и нанял…
— И шторки не поднял, дурачина?
— Не поднял! Так с опущенными и ехал.
— И что?
— Наёмные паланкины в черте города разрешены старикам, больным и женщинам с детьми. Всем остальным — только личные, если они есть.
— Это я знаю. Это новый указ.
— Старый указ любые паланкины где угодно разрешал!
— А тот, что перед старым, любые запрещал. Если улица шириной в четыре дзё [16], а переулок — два, не больно-то разъездишься…
— Указы, они что погода весной. Каждый час — другие…
— Короче, сейчас в веселый квартал наёмным вообще ходу нет. Под запретом! Если же личный, то с поднятыми шторками, дабы всем зевакам видно было, кто к певичкам за непристойным делом едет…
Мы гуляли.
В смысле, пили и веселились, как могли. А мы могли! Нет, не в веселом квартале. Еще чего! Среди бела дня?! Кто это — мы? Трое молодых самураев: ваш покорный слуга Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, Комацу Хизэши, начальник полицейского участка, и Кисида Таро, судебный секретарь.
С утра я обычно не пью. Я и вечером-то не всегда пью! Просто совпало, что у нас, у всей троицы, именно сегодня оказался выходной день. А второй раз совпало, что мы волей случая встретились возле старого рынка, сразу за распродажей плетеных шляп. А третий раз тоже что-то совпало, только я уже не помню, что именно.
Хотите знать, где мы гуляли?
В идзакая — распивочной при лавке, где торгуют саке. Таких распивочных в Акаяме еще с зимы открылось великое множество. Все, что входит в моду, говаривал мой многоопытный отец, растет как грибы после дождя. Хо-хо, отец знает, что говорит! Вообще-то я звал приятелей в хорошо знакомую нам лапшичную, где все проверено, — и еда, и выпивка, и обслуживание! — но Таро заявил, что лапша ему надоела, пусть ее бесы в пекле на уши наматывают, а Хизэши его поддержал.
Ну да, конечно. Лапша им надоела!
Жалованье судебного секретаря, не обремененного семьей, вполне позволяло Таро следовать моде хоть в еде, хоть в одежде, а папаша гулящего Таро был, понимаете ли, старшим в собрании городских судей и души в единственном сыне не чаял. Что же до жалованья полицейского начальника средней руки, так оно хоть и поменьше секретарского, но на такой должности без взяток не живут.
А я что? Я тоже пошел.
Сделал вид, что мне траты нипочём, и пошел. Теперь жалею, да поздно.
— Он едет, а в него пальцем тычут! Имя выкрикивают!
— Знаю, говорю. Не первый день в полиции!
— А ежели знаешь, чего спрашиваешь?
— Я спрашиваю, чем дело кончилось! Домашним арестом?
— А-а! Нет, публичным выговором. С обязательством написать покаянное письмо…
— Это еще повезло! Снисхождение проявили…
— Угу, могли и арест впаять…
— Тридцать суток, как с куста…
В идзакая пили стоя. Для тех упрямцев, кто пить еще хотел, а стоять уже не мог, в пристройке выделили место, застеленное циновками. Ну, это не про нас. Столом нам служила пустая бочка из-под саке. Первые бутылочки, принесенные расторопной хозяйкой, мы прикончили под холодный тофу с овощами, следующий заказ — под вареные стручки фасоли (ох, и солёные!), а сейчас, обсуждая указы и паланкины, допивали уж не помню какую порцию под ломтики вяленого угря.
Дома будут ругаться, как приду.
Отец разворчится — не остановить! Матушка глянет, как припечатает. Служанка О-Сузу кинется меня раздевать-разувать, словно я и впрямь на ногах не держусь (а я держусь?). Ран? Жена начнет меня защищать перед всеми, это точно. «Что, служивому самураю нельзя уже и с друзьями отдохнуть? Не разоримся, небось…» И от ее защиты мне сделается так тошно, что хоть из дому беги.
Надо было отказаться. Надо было идти домой. Надо было сунуть дурную гордость в рукавный карман — да и вытряхнуть по пути.
Поздно.
— А помнишь, как мы сами чуть под арест не угодили?
— Не помню.
— Ну, под домашний? Тридцатью сутками не обошлось бы…
— Не помню, говорю.
— Тебе что, саке всю память отшибло? Я сейчас еще закажу, для просветления! Вспоминай! На нас еще этот самураишка жалобу подал. «Жену мою опозорили, желаю возмещения!»