Луна в тумане, стр. 16

— Семья, — объяснил Суга, видя, что дедушка смутился и молчит. — Как говорится, сияние родителей — семь огней на пути. Мы подкармливали дедушку, как могли.

— Не смущаясь опасностью?

— Опасностью?

— Вы сами сказали, что во время еды кён-си теряет контроль и способен прикончить жертву.

Суга развел руками:

— Кушая родственников, дедушка старался быть осторожным. Да и мой отец передал мне простое правило. Кён-си безоговорочно подчиняется старшему в семье, где его создали…

— Так он сам и есть старший в семье!

— Живому старшему, — поправился Суга. — Так вот, правило. Говоришь дедушке: «Кушай!» — потом считаешь до десяти и приказываешь: «Отпусти!» Такая потеря жизненных сил безопасна для жизни. А для здоровья так даже полезна. Когда силы восстанавливаются, некоторые болезни проходят сами собой.

Он повернулся к Исибе, расположившемуся на подушках:

— Вашего сына это тоже касается. Допускаю, что после восстановления его болезненная страсть к выпивке поутихнет. Вы еще спасибо мне скажете!

— Не то слово, — буркнул Исиба. — Прямо рассыплюсь в благодарностях!

И указал пальцем на Сугу:

— Мигрант, значит? Иходзин, «человек с другой родиной»? Я всегда чуял, что в тебе есть червоточина. Чистая Земля вас кормит, поит, дала крышу над головой… А вы чем ей отплатили, негодяи? Черной неблагодарностью?!

— И что, дедушка никого не убил? — перебил я их. — За все время?

Попрыгунчик отвернулся к стене, храня молчание.

Суга помрачнел:

— Вы проницательны, — он поклонился мне, желая, видимо, подсластить горькую пилюлю. — Я так понимаю, вы имеете в виду голос дедушки? Его крик: «Отпусти меня!»?

— Многоголосье? Кто бы не отметил такое чудо?!

— Иногда меня выпускают кормиться, — дедушка по-прежнему стоял к нам спиной. Сейчас голос его звучал обычно, но глухо. — По ночам, в темное время, под наблюдением старшего в семье. Пьяницы, спящие в канавах — не лучшее лакомство, но выбирать не приходится. Как правило, глава семейства успевает отогнать меня, прежде чем я нанесу жертве непоправимый вред. Но бывали случаи, когда он не успевал. Тогда…

Он снова замолчал.

— И что же? — упорствовал я.

Любопытство жгло меня хуже раскаленных углей.

— Если вы кого-то убили, Тацуя-сан, его дух должен был переселиться в вас, вытеснив ваш собственный дух. Я уже имел дело с людоедом-дзикининки, попавшим в сходную ситуацию.

— Вы правы, — согласился дедушка. — Вижу, у вас богатый опыт. Да, дух убитого переселялся в меня, согласно закону будды Амиды. Но мой собственный дух не мог покинуть это тело. Печать на лбу не позволяла этого, словно засов на дверях тюрьмы. Сейчас в этом теле живут еще четверо, с учетом моего главенства. Обычно они безмолвны, если не кричат, требуя выпустить их. А когда они кричат, кричу и я, не в силах удержаться.

— А ведь вы, — бросил я Суге, не скрывая упрека, — там, в тупике, велели дедушке убить нас. Вы знали, что он подчиняется вашим приказам; знали, что наши души после смерти угодят в кён-си, как узники в темницу. И тем не менее…

Еще миг, и я ударил бы его.

Достаточно было представить, как мы с Широно, а может, и вместе с Исибой сидим взаперти, в мертвом теле попрыгунчика, и вопим, требуя отпустить нас, — рука сама поднималась для удара.

— Я испугался, — Суга шустро отполз назад на коленях, упираясь руками в пол. — Я утратил всякое соображение! Не понимал, что делаю! Готов принять любое наказание…

— Я тоже, — сказал дедушка. — Приму любое.

Он повернулся ко мне:

— Как вас зовут, господин дознаватель?

— Рэйден, — представился я. — Торюмон Рэйден.

— Это проклятие, Рэйден-сан. И его не снять, не сняв печати. Кто это сделает? Кто освободит меня и остальных?

Сперва я не понял, что он делает. А потом понял и ужаснулся.

Окоченелый кён-си пытался поклониться мне.

— Может быть, вы? — спросил он.

3

Копыта черного осла

Единственным хорошим моментом, какой я мог найти в сложившейся ситуации, было лишь то, что фуккацу все-таки имело место, и не один раз. А значит, я мог продолжать дело попрыгунчика с чистой совестью, не передавая его в полицию.

Если, конечно, это было чем-то хорошим. Продолжать-то я мог. Как его завершить, это дело?!

— Суга — герой! — Исиба хрипло расхохотался. — Суга — храбрец! Мне же тебя в пример ставили! Суга торговался, как лев! Вырвал льготы из пасти чудовища!

Он взмахнул недоеденным пирожком:

— Суга — стальное сердце! Дом Исиба ему и в подметки не годится! А Суга — мерзавец и трус. Собачье дерьмо ты, Суга. Зачем ты вообще все это затеял, болван?

— Долговые обязательства, — объяснил Суга, багровый от стыда. — Дела шли скверно, я влез в долги. Со мной должны были расплатиться несколько знатных самураев, заложивших свой рис под кредит, выданный им. Это покрыло бы мой долг перед правительственными складами, но самураи тянут с выплатой. Что, если они вообще откажутся платить?

— Подай жалобу, — дал совет Исиба. Похоже, он разбирался в делах такого рода. — Должников вызовут в Высшее судебное присутствие.

— И что? Им напомнят о долге чести и накажут домашним арестом.

— Могут и ссылкой пригрозить.

— Могут. Но пока суд да дело… Срок на носу, а мне не расплатиться при обычных обстоятельствах. Вот я и подумал…

Он шмыгнул носом.

— Я его отговаривал, — вздохнул дедушка. — А он ни в какую! Я же, как вам известно…

— Подчиняетесь старшему в семье, — закончил я.

— Да, — дедушка вздохнул еще раз, горше горького.

— А если, — я замялся, — старший прикажет вам снять печать?

Улыбка дедушки Тацуи резала острей бритвы:

— Вы имеете в виду, что будет, если я получу приказ покончить с собой? Такой приказ, какой отдает господин верному самураю?

— Да, — твердо ответил я. — Хорошо, вы не самурай, и все же… Вот вам велят снять печать или, к примеру, выйти наружу в солнечный день. Вы подчинитесь?

Я чуть не откусил свой бойкий язык. Снять печать — еще ладно, это освобождение. Для дедушки — от опостылевшего существования; для тех невинных душ, что заточены в нем — от цепей и решеток. Но сгореть под солнцем? Что это значит для плененных душ? Они освободятся с гибелью Тацуи — или сгорят вместе с ним?!

Я искал ответ, как монетку, оброненную ночью, и не находил его.

— Нет, я не подчинюсь, — прервал мои терзания попрыгунчик. — Кто бы ни отдал приказ, я откажу в повиновении. Вы верно заметили, я не самурай. И дело даже не в этом. Я не в состоянии добровольно — или по приказу — наложить на себя руки. Это исключено.

И он, демонстрируя загробное чувство юмора, потряс передо мной своими вытянутыми руками.

— Такой приказ невыполним, Рэйден-сан. Я могу только не сопротивляться, если это сделает кто-нибудь другой. Но я благодарен вам за стремление помочь ничтожному мертвецу.

Кто-нибудь другой, подумал я. Вот уж спасибо!

— Но можно ли вас… э-э…

— Вы хотите сказать, можно ли меня убить?

— Можно ли вас освободить, — я обошелся двусмысленным оборотом, — не снимая печати?

Тут и начался театр во всей красе. Ну, вы знаете, со мной такое бывает.

Сцена затемнена, редкие фонари выхватывают из мрака контуры актеров, детали их внешности и костюмов. Все лица раскрашены гримом Кабуки, кроме дедушки Тацуи, который носит маску Но.

Рэйден (повышая голос):

Дедушка Тацуя: