Луна в тумане, стр. 15

Некоторые перемены были к лучшему — разум кён-си делался острее и сообразительней, чем даже при жизни.

В дороге он скрытно передвигался ночами, избегая встреч с людьми, а днем прятался от солнечного света в пещерах и других укромных местах. Встречи с людьми ему были противопоказаны и по особой, не слишком приятной причине — сказывалась нехватка Ци, и кён-си инстинктивно жаждал пополнить запасы за счет живых. Во время еды он терял контроль над собой и вполне мог — если его не останавливал хозяин, создатель кён-си, или глава семьи создателя! — прикончить свою жертву.

Главным стремлением кён-си было достойное захоронение в родной земле, а вовсе не преступное продление своего существования. Еда — дело низменное, хоть и необходимое, в отличие от целей высоких и благородных. Поэтому он и избегал людей, справедливо полагая, что остатков Ци ему хватит на дорогу, а дальше — не его забота. Главное, что печать с него в итоге сорвут, обряды проведут — и можно будет упокоиться с чувством выполненного долга.

Лежи себе в могиле! Чем плохо?

Всяко лучше, чем прыгать по ночам.

— Скачи! — сказал отец поднятому сыну. — И поторопись, нас ждут.

— Да, отец, — согласился сын.

Он уже знал, что произошло. А кто бы на его месте не знал?

Новый план был не очень-то прост, но тоже хорош и осуществим, и тоже провалился. Покойный Тацуя Суга успешно допрыгал до побережья, сопровождаемый отцом, где лег в условленном месте на землю, дал завернуть себя в покрывало, — и отец с сыном стали ждать контрабандистов.

Лодка не пришла, как ранее не пришли носильщики.

Когда все допустимые сроки истекли, безутешный старик велел сыну прыгать обратно в город. Там, дома, в тишине и покое, Суга собирался снять с кён-си властную печать, вернув мертвецу его обычный облик, и заняться обустройством похорон в Акаяме.

— Жаль, — грустно сказал Тацуя. — А что поделаешь?

И поскакал назад.

Дома старик протянул руку к печати — и отдернул ее, вздрогнув от ужасного подозрения. Он уже знал про новый закон будды Амиды, хотя еще и не сталкивался напрямую с его проявлениями. Что, если снятие печати Амида расценит, как убийство? Мало ли что мертвец до того успел скончаться от болезни?!

Печать наклеена, труп восстал. Значит, к нему вернулась жизнь.

Сорвешь печать — отнимешь жизнь.

Отправиться в ад и отдать свое тело сыну? Старый Суга и рад был бы пожертвовать собой ради воскрешения сына и наследника, но в данном случае он знал три вопроса — и ни одного точного ответа. Есть ли корысть в таком поступке? Наверное, есть, и тогда сын-перерожденец станет презренным каонай. Безликий не может быть главой торгового дома. Есть ли польза для сына в дряхлом, изношенном теле отца? Может, и есть, но это ненадолго, и в самом скором времени сын последует за отцом. Старость есть старость, как ни крути. И наконец, выживет ли семья, если старшие мужчины уйдут из жизни, считай, подряд, один за другим?

Женщины. Двое мальчиков.

Старик надеялся вернуться к делам торговли и протянуть достаточно, — природным путем или тайными знаниями! — чтобы его сменили взрослые внуки.

Но что делать с кён-си?

— Хитрость жизни в том, — сказал Гохэн Суга женщинам и мальчикам, — чтобы умереть молодым, но как можно позже.

— Ты имеешь в виду, — спросили женщины и мальчики, — что следует как можно дольше сохранять здоровье?

— Нет, — сказал Гохэн Суга. — Я имею в виду совсем другое.

И отвел их в погреб, где ждал Тацуя Суга.

Сперва было потрясение. Потом ничего, приспособились.

2

«Кто это сделает?»

— В это трудно поверить! — воскликнул я.

— Трудно? — поддержал Широно. — Невозможно!

Дедушка Тацуя грустно усмехнулся.

— Мы вас не убедили? — спросил он.

Длинный чужеземный халат. Белая оторочка, квадратная нашивка. Шапка с гребнем и «ушами». Черная, как смоль, коса до пят. Цвет лица, о котором и говорить не хочется. Крюки ногтей. Хватка, лишающая сил.

— Убедили, — признался я.

— Как говорится, — буркнул Исиба, прожигая взглядом конкурента по торговле рисом, — если налить воду в ухо спящему, он может быть ошарашен.

Древняя пословица как нельзя лучше описывала наше состояние.

Когда мы, успев до рассвета, всей шумной компанией вломились в дом семейства Суга, обитатели жилища были крайне удивлены. Да что там, начался чистый переполох! Был изумлен и я, потому что многочисленная родня хитроумного торговца-шантажиста пришла в ужас, завидев нас с Широно, с недоумением и подозрительностью отнеслась к визиту Исибы, злокозненного торгового конкурента; взялась причитать и оплакивать еще живого главу семьи, догадываясь о его безрадостных перспективах…

Дедушка Тацуя никого не удивил.

Ну, дедушка. Ну, прыгает. Куда? В погреб? Да, конечно, дедушка спускается в погреб. Обычное дело. Ах, все спускаются в погреб! Очень хорошо, женщины принесут туда чай. Что-нибудь из еды? Есть паровые пирожки из гречишной муки. С чем? С пастой из сладких бобов. Есть блинчики с сушеным тунцом и водорослями. Есть жареные стручки фасоли, заправленные кунжутным соусом.

Уже несем!

— И отвар из ветвей коричного дерева! — вмешался я. — Горячий!

Дедушка Тацуя посмотрел на меня с уважением.

— Вижу, вы знаток, — заметил он. — Правильное решение. Вам следует восстановить силы.

— Сил полным-полно, — осадил его Широно. — Любому нос утрём!

И покачнулся, ухватившись за меня.

Я плохо понимал, как мы разместимся в погребе; плохо понимал, как мы будем там закусывать и пить чай; у меня вообще было плохо с сообразительностью, что ни назови, — пока мы не спустились в погреб. Тут я вообще перестал что-либо понимать.

Вход в погреб располагался за домом, в саду, под декоративным камнем, который было под силу сдвинуть одному человеку, даже женщине. Вниз вела лестница довольно странного вида, пока я не догадался, что она строилась не для того, кто умеет ходить, а для того, кому надо прыгать. Внизу выяснилось, что погреб довольно просторен, не меньше любой гостиной в зажиточных домах. Стены его были укреплены досками и опорными столбами, а потолок — балками, которых я не видел, потому что ниже балок потолок зашили сухим бамбуком.

Пол застелили плотными татами в чехлах, сплетенных из тростника. Поверх набросали подушек — вряд ли для дедушки, скорее для посетителей.

— Я бы тут пожил, — мрачно заметил Исиба. — Сухо, тихо. Блинчики с тунцом. Ни поставок тебе, ни отгрузок! Воистину Царство Радости!

Он подошел к стеллажу с книгами:

— Ты гляди-ка, какая библиотека! А это что?

Взяв книгу, Исиба зачитал с выражением:

— «…после смерти дочери от "легочной хвори" семья умершей заказала погребальные обряды в храме Хоммё, подарив храму дорогое кимоно из шелка, принадлежавшее покойной. Монахи продали кимоно за хорошую цену, но его новая владелица также вскоре умерла. Когда умерла и третья женщина, носившая это кимоно, одежду публично сожгли в храме под громкие песнопения, отгоняющие злых духов…»

Он повернулся к дедушке Тацуе:

— Интересуетесь смертями? Хворь, случайно, не ваша работа?

— Скорее историей, — любезно ответил попрыгунчик. — Нет, я тут ни при чем.

— Когда это было? Что-то не припоминаю.

— Шестьдесят два года назад.

— Когда? — ахнули мы.

Тут Суга и начал рассказ о давних временах и безумных деяниях. Прервался он всего раз, когда женщины принесли поднос с закусками. Вряд ли Суга хотел что-то скрыть от родни, — уже было ясно, что тут все всё знают лучше нас. Думаю, он просто не хотел смущать нас, сталкивая лбами наше незнание с осведомленностью семьи.

Слушая, я не заметил, как съел все блинчики. От волнения, должно быть. Ну, кроме одного, который в последний момент успел выхватить Широно. Когда принесли коричный отвар, я уже практически восстановил силы.

— Как вы кормились все это время? — спросил я, отпив глоток.