Тень (СИ), стр. 11

Крепыш оказывается на удивление сговорчивым. Наверняка решил, что с этими двумя не помахать кулаками: слишком мирные и тихие, а значит, не представляют для него никакого интереса. Внешняя подсветка деактивирована, дверь на улицу можно открыть лишь изнутри, а дверь в клуб заперта.

Остаёмся только мы с вами, мальчики!

Крепыш выходит из бара в момент, когда включается выпуск новостей. Я щедро наливаю в стакан пра́уэра. От знакомого бульканья бутылки начинает немного трястись левая рука, и прозрачная жидкость чуть не выплёскивается из стакана. После вступления в братство я ещё ни разу не промочила горло. Боюсь и в то же время жду, что в новостях с пометкой вроде «особо опасен» покажут моего незнакомца. Рабочий, заметив на проекции утренний выпуск, вздыхает и обречённо плетётся к выходу.

Я делаю глоток. С непривычки дыхание перехватывает, а по пищеводу прямо в желудок прокатывается огонь.

У меня начинаются гипергидроз и тахикардия. Вспотевшие ладони липнут к стакану, а сердце колотится так бешено, будто я пробежала марафон. Вместо того чтобы проверить чаевые, я сажусь за пустой стол и смотрю то на проекцию, то на красноголового.

Сначала говорят о том, что «благодаря успешной инициативе по созданию зелёных зон» уровень загрязнения воздуха в Ангрэме упал до минимума за последние десять циклов.

Сырые терронго им на ужин! Померили бы уровень загрязнения в Серне или Че́рне.

Я горько ухмыляюсь, вспоминая мутную вязкую дымку и нескончаемые потоки песка из Пустоши Ниртоса, что впиваются иголками в любой открытый участок кожи.

Я касаюсь костяшек пальцев, но ничего не изменилось. Много циклов назад я вырвалась из Черны, а кожа на кистях, шее и лбу до сих пор наощупь грубее. Хорошо хоть бо́льшую часть лица скрывали защитная маска и очки. Я не представляю, что сделал папа, чтобы достать мне очки. Даже с небольшими царапинками и облупившейся краской они были бесценны.

Детям рабочих Черны по какой-то наверняка «успешной инициативе» бесплатно выдают наоки. Проблема в том, что «инициатива» рассчитана на детей старше восьми, а очередь такая, что по факту получить наок можно не раньше пятнадцати. Мой лучший друг, Марк, которому повезло меньше меня, с десяти циклов из-за песка начал терять зрение. Втайне ото всех я давала ему свои очки и до сих пор временами, даже находясь дома, чувствую, как глаза царапают и жгут несуществующие песчинки.

Во рту горько то ли от прауэра, то ли от мрачных воспоминаний. Диктор уже вещает об открытии новой башни «Виттала», куда съезжаются лучшие биоинженеры республик, чтобы создать ещё одну чудо-сыворотку. И, конечно, ни слова о том, что её цена будет такой, что дешевле умереть и родиться заново, чем купить её. В госпиталь Серны, где я работала, ни одна волшебная сыворотка так и не доехала.

Выпуск прерывается на рекламу. Отлично сложенные мужчины в одинаковых серых костюмах и салатовых касках стоят, держа в руках кто огромный молоток, кто кирку, и улыбаются. Трое из них по очереди говорят: «В Глу́зо не работают — в Глузо зарабатывают», «Забудь про кондиционер. Запомни сумму в па́ктуме»[2], «Труд в Глузо — достойная жизнь в республиках. Стань частью нашей команды». После чего рабочие ещё радостнее улыбаются и машут руками.

Спорим, эти весёлые придурки ни разу не были на шахте?

Неужели кто-то в Совете рассчитывает на то, что, если покрасить каски в самый популярный цвет текущего цикла и напялить их на головы каким-то светящимся от счастья идиотам, станет больше желающих отправиться в аномальную зону под Ангрэмом, где не работает никакая современная техника, включая роботов, а смертность даже выше, чем среди рабочих Черны?

Наконец, доходит до рубрики с чрезвычайными происшествиями. Рассказывают про страшную аварию, что совсем недавно произошла на аэрошоссе где-то на въезде в Оран.

О, сердце Вура, это же где-то совсем рядом!

Грузокапс с отказавшей системой управления на бешеной скорости «собрал» несколько легковых. Уже известно о шести погибших и четверых раненых. Мелькают кадры с места событий: видны обломки капсов, один из них вылетел с аэрополотна прямо в пешеходную зону. Ведущий сообщает, что падение замедлило защитное ограждение, но «капс восстановлению не подлежит». Дальше включается запись трансляции с наока одного из очевидцев: слышны крики, вокруг перевёрнутого капса толпа, к месту аварии бегут кирсаны.

Потом череда крупных планов: брызги крови на тротуаре, повсюду валяются вещи. Видимо, кто-то из пострадавших отправился в путешествие.

Паршивая, конечно, была идея.

Из салона перевёрнутого капса начинают кого-то вытаскивать. Это мужчина в чёрном. Его держат двое, сначала он просто болтается у них на руках, а потом приподнимает голову и постепенно приходит в себя. Вырывается, шатается, падает, но рвётся обратно к капсу. Он пытается выломать покорёженную дверь. Её так глубоко вдавило в уцелевшую половину капса, что становится понятно — того, кто сидел за этой дверью, уже не спасти. Несколько человек оттаскивают беднягу от загоревшейся груды металла. Его бьёт дрожь, а возможно, не его, а перепуганного оператора.

А потом взрыв. Яркое пламя поднимается в небо, камера дёргается вбок, но тут же возвращается. Мужчина с потемневшими от крови волосами пытается вырваться и кричит, но его удерживают на безопасном расстоянии. За первым взрывом следует второй. Пламя уничтожает всё, что осталось от капса.

Теперь родственники не смогут даже развеять прах, не пройдёт и часа, как ветер разнесёт пепел по улицам.

Это запись, он уже давно всё разнёс.

Мужчина в кадре опускается на колени и что-то безумно шепчет. Но слов не разобрать, оператор уже повернулся в сторону и снимает останки на улице. Капс упал прямо на людей. Циклы в госпитале не прошли даром, но сейчас я еле сдерживаю подкатывающую рвоту.

Диктор говорит, что «детали произошедшего уточняются», «устанавливаются личности пострадавших», «один мужчина от госпитализации отказался». И тут я перевожу взгляд на гостя в углу. Он смотрит не на стену, а на проекцию. В его глазах такая боль, что сотни иголок впиваются в моё сердце.

Я не выдерживаю, отвожу глаза и бросаюсь к бару, по пути запинаюсь о ножку стула, еле сдерживаюсь, чтобы не заскулить от боли, и прячусь за стойкой. А потом тру скрипящий и давным-давно натёртый до блеска стакан.

Нас ждут проблемы. Давай просто выйдем, закроем бар и разбежимся каждый в свою сторону.

Я перевожу взгляд на безмолвного мужчину в другом конце бара и ставлю стакан на место.

Нет-нет-нет!

Дорога от бара, которая обычно занимает у меня не больше двадцати минут, растягивается на час. Мы медленно плетёмся, потому что бледно-реснитчатый едва переставляет ноги. От него разит дымом, и, кажется, ему без разницы, куда и зачем мы идём, — до сих пор он не задал мне ни одного вопроса. Я же несу всякую чепуху про то, что осталось совсем недолго и всё будет хорошо.

Конечно, не будет.

Ветер покалывает открытую кожу тысячами крохотных песчинок. Каракрот подери, как же сложно не пялиться на лицо моего спутника. На нём нет ни маски, ни отливающего синим защитного поля от наока. При этом он ещё ни разу не кашлянул и даже не прочистил горло…

Либо нюхач, либо волшебник.

Только я теперь не верю в сказки.

Серость улиц прорезают первые лучи оранги. Обычно я люблю возвращаться домой из бара. Пограничное время между светом и тенью, когда в пешеходной зоне ещё пустынно, мерно гудят ползающие то тут, то там роботы-уборщики. Между домов мелькает, набирая цвет, оранга, и кажется, что без привычных для светлого времени толп и давки, воздуха становится больше. Только эта прогулка не из приятных.

Мне не по себе от того, что я добровольно тащу к себе незнакомого мужика, которого совсем недавно показывали в новостях, но я помню, в каком состоянии была я, перед тем как согласилась вступить в братство, и отгоняю тревожные мысли прочь.