Царьград (СИ), стр. 38

Серб устало опустился на стул, обхватив голову руками. — Не вини меня, Корней. Я выражаю интересы своего народа. Это политика. Пойми ты, у Российской империи нет общих границ с землями, где проливается кровь моих братьев! Вы далеко! А австрийские пикеты — вот они, за Дунаем! Душой я предан русскому Императору, клянусь тебе! Но разум… разум кричит мне, что мы не должны оставаться с австрийцами врагами, если останемся один на один.

Всё было так. Слова серба звучали горько, но на сто процентов разумно. Корней Чеботарь, остывая от адреналина, понимал это. Вот только он, прошедший не одну кампанию, привык доверять не политическим картам, а своему сердцу и звериному чутью. А чутье вопило, что верить Вене нельзя ни на грош.

— Пусть так, — неожиданно для Кобыличича согласился русский полковник. Поправил перевязь, одернул зеленый мундир и проверил, легко ли выходит сабля из ножен. — Пошли разговаривать с турками. Они нас уже заждались.

Вопреки всем опасениям серба, переговоры в османском лагере оказались поразительно короткими.

Шатер турецкого командующего пах розовой водой, крепким кофе и запекшейся кровью. Османы, еще вчера с фанатичной яростью бросавшиеся на сербские штыки, сегодня были сговорчивы и покладисты.

Блистательная Порта, чье сияние заметно потускнело в последних кампаниях, мыслила глобально. Паша потерял при штурме Белграда лучшие янычарские орты, и теперь ему нужны были все штыки и сабли, чтобы бросить их против главного врага — русской императорской армии. Мелкий сербский бунт можно было отложить на потом. Если русские будут разбиты в генеральном сражении, сопротивление и сербов, и болгар захлебнется само собой. Их вырежут без спешки и с наслаждением.

Поэтому турки соглашались уйти.

Правда, за это быстрое отступление пришлось заплатить цену, от которой у Корнея Чеботаря скулы свело судорогой. Милош, спеша закрепить успех и избавиться от турецкой угрозы, согласился на унизительное условие. Он приказал не просто отпустить всех пленных османов, но вернуть им личное оружие. Более того, туркам были возвращены захваченные в кровавых боях зеленые бунчуки и полковые знамена.

Глядя, как турецкие колонны, сохраняя строй и достоинство, покидают свои позиции под развернутыми знаменами, Чеботарь сплюнул на выжженную траву. Это не было похоже на победу. Это было похоже на отложенную смерть. Но город, израненный и дымящийся Белград, по крайней мере, получил передышку

Глава 15

Одесса.

Март 1727 года.

Никаких тебе потемкинских деревень с нарисованными фасадами. Никаких праздных увеселений в пути или заботливо подготовленных мест для отдыха на каждых пяти верстах. Лишь сырая, пробирающая до костей реальность бесконечного тракта, если не считать редких, продуваемых всеми ветрами почтовых станций, где нам удавалось сменить загнанных лошадей и забыться тяжелым сном едва ли через раз.

Иной переезд, поистине царский, готовится чуть позже. Свита моя частью, и даже некоторые родственные души, отправятся в путешествие. Вот там, да, и зоны для посиделок на природе, и готовые к встрече здания и помещения с перинами. Еще и кораблик, считай, что увеселительный, который как повезет из Смоленска мой двор, так и до Очакова считай довезет.

А мне не до всего этого. Нет у меня тех задач, что ставила в иной реальности перед своим путешествием Екатерина Великая. Там была демонстрация величия, еще и чистой воды выпендреж перед австрийским принцем. У меня цель — быстрее добраться до Одессы.

Так что тысяча конных, на лучших конях, с заводными, налегке, так как продовольствие и фураж были завезены по дороге загодя, и это, возможно, даже и рекорд быстрого перемещения, по крайней мере венценосной особы.

За семнадцать суток изматывающей скачки и тряски я проделал немыслимое расстояние. Из-под стылого Петербурга сюда, на изрезанный степными ветрами юг — к Хаджибею, которому суждено носить гордое имя Одесса.

Тяжелые, неповоротливые обозы, что с протяжным скрипом выходили из Москвы в направлении русского юга, начали свое движение еще за пять дней до того, как я покинул столицу Империи. И сейчас мы опередили эти бесконечные вереницы подвод не меньше чем на десять суток.

Подобная логистика откровенно удручала, нагоняя мрачные мысли о грядущих потерях — не столько от вражеских сабель, сколько от истощения, распутицы и болезней. Спасало лишь трезвое понимание: ни у наших ненадежных союзников, ни у смертельных врагов дела со снабжением не обстояли лучше. А чаще всего, как мне отчаянно хотелось верить, их положение было куда плачевнее нашего.

Впрочем, нечего мне сгущать краски и продолжать сравнивать современность с будущим.

Тем более, что усилия не прошли даром: граф Чернышев сумел выковать целую плеяду жестких, хватких специалистов, которых в моем времени назвали бы военными логистами. А Борис Саксонский, зятек, заложил на Диком поле целую цепь малых фортов. Теперь эти мрачные бревенчато-земляные твердыни служили не столько опорными боевыми базами, сколько жизненно важными кровеносными артериями — перевалочными пунктами и логистическими центрами, питающими грядущую войну.

Всю осень и долгую зиму — выдавшуюся снежной, хоть и не такой губительно суровой, как могла бы — по строгому, выверенному графику на юг тянулись конвои. Они везли самое ценное, без чего не выиграть ни одной битвы: провиант долгого хранения, бочонки с порохом, тяжелые слитки свинца и, главное, готовую смерть — отлитые на заводах пули с конусным наконечником и полой расширяющейся юбкой.

Мы стали наращивать производство и пули, которая в будущем называлась по имени создателя Нейсслера. Это изделие еще менее мудреное, чем пуля Минье, но имеет много общего.

К слову, я забыл… Вот такое важное изобретение, и забыл. И когда ко мне прислали паренька из мастеровых Нартова, и он показал чертеж… Рука-лицо и стыдоба. Нет, я не бился головой об стену. Но знал же, что была и такая вот пуля. Где-то когда-то в иной жизни слышал.

Ну да ладно. Важно, что теперь таких пуль мы произвели ну очень много. Теперь дальность полета, за счет той же расширяющейся юбки и формы с усеченным конусом, что она небольшая, но со смещенным центром тяжести, что дает отличный эффект при полете… Как воланчик в бадминтоне. Можно теперь стрелять с линии с расстояния в триста шагов, что более чем в два раза дальше, чем принято сегодня.

И все это нужно было доставить в войска.

Нельзя было сказать, что этот огромный механизм работал как швейцарские часы. Делая поправку на реалии эпохи и на то, что люди здесь еще не были приучены к безжалостному, строгому военному порядку армий будущего, случались и сбои.

Но теперь, в какой бы форт я ни заезжал, в какой бы тесной крепостце ни грелся у чадящего очага, я видел главное: склады и пороховые погреба были заполнены если не на все сто процентов, то на твердые семьдесят восемь — наверняка.

Это был залог выживания. Все те строевые подразделения, что продолжали стягиваться из европейской части России, массированные лавы казаков и даже безжалостные отряды наемников — вся эта голодная вооруженная масса могла теперь прийти в любую из крепостей и встать на довольствие. Завезенного провианта пока хватало.

Еще летом, предчувствуя масштаб надвигающейся бойни, мы предприняли первые, скромные, но отчаянные попытки сформировать долговременный стратегический запас.

Пользуясь своими отрывочными знаниями из будущего, наслышанный о критической важности армейских продуктовых пайков, я приложил все силы, чтобы работа закипела на так называемой «провиантской фабрике», выстроенной близ Ораниенбаума. Там день и ночь трудились ученые и биологи, массово приглашенные в Россию. Особенно выделялись шведы — они развернули свою научную деятельность с таким пугающим размахом, что порой я, со своими смутными сверхзнаниями из другого века, терялся, не понимая, чем еще могу им помочь.

Впрочем, мой опыт все же пригодился. Мы начали делать пеммикан. Это измельченное высушенное мясо с ягодами. И витамины тут же, и питательно и крайне мало места занимает.