Царьград (СИ), стр. 39

Чунье — такое новшество есть у нас в сухпаях.

Еще в своей прошлой командировочной жизни я бывал в Латинской Америке и пробовал это специфическое, не сказать чтобы весьма вкусное блюдо. Это было отнюдь не ресторанное яство, но в промерзшем окопе или на изнурительном марше этот плотный паек утолял голод, давал силы и, в конечном итоге, сберегал солдатские жизни.

По сути, этот «чунье» представлял собой вымороженный и высушенный до состояния камня картофель, из которого безжалостно выгоняли всю влагу. Для размеренного, правильного питания это серое крошево вряд ли годилось — солдатский желудок не выдержал бы частого употребления.

Однако на войне не до гурманства. Когда нужно быстро насытить сведенное спазмом брюхо на изнурительном марше, это было настоящим спасением. Особенно ценным этот сухпаек оказался для наших диверсионных отрядов — тех суровых людей, которых в это жестокое время пришлось назвать пластунами. В тылу врага, где малейший дымок от костра означал верную смерть, возможность прожевать сухой концентрат, не разводя огня, дарила шанс на выживание.

С молоком дело обстояло сложнее, но и здесь мы совершили прорыв. Аппаратуру для сепарации изобрел, можно сказать, что и я. Хотя в металле это воплотил экспериментальный завод под руководством Константина Нартова. На нескольких казенных фермах эти немудреные, но надежные механизмы уже вовсю гудели, разделяя сырье. Мы научились не только сепарировать молоко, но и сгущать его с сахаром, вываривая в тягучую патоку.

Да, то желтоватое сгущенное молоко, которое мы теперь заливали в тяжелые железные бочки, язык не поворачивался назвать массовым продуктом. Прежде всего потому, что сахар в эту эпоху стоил баснословно, непристойно дорого. Два сахарных завода под Москвой сейчас дымили трубами, работая на износ исключительно ради одной цели: производить сахар, который без остатка шел на производство сгущенки. На фронт она поступала крошечными партиями, как драгоценный спецпаек, доступный разве что изможденному офицерскому составу, но никак не рядовым.

Часть этих запасов мы берегли для особой миссии. В воздухе уже пахло весной, хотя назвать то, что творилось на свинцовых волнах Севера, началом навигации мог лишь безумец. Но через неделю-другую, взламывая остатки льда, сразу десять тяжело груженных военно-торговых кораблей Балтийского флота должны были поднять паруса и уйти к берегам Англии. Уйти, чтобы, грубо говоря, лишить Британию девственности.

Нет, отнюдь не в том пошлом смысле, что первым приходит на ум. Я вовсе не имел в виду загульную жизнь оторванных от дома русских моряков и купцов, выискивающих чопорных англичанок, дабы предаться с ними греху. Речь шла о другом: несмотря на наш всеобъемлющий торговый — но никак не политический! — союз с Великобританией, наши отношения оставались нетронутыми. С того самого 1717 года английские вымпелы практически не появлялись в портах Российской Империи. Что уж говорить о русских купцах — их паруса в британских водах не видели вовсе.

Эти десять кораблей, чьи трюмы стонали от тяжести русских товаров самого различного назначения, собранных «на пробу», готовились к отплытию как раз в те дни, когда я покидал заиндевевший, скованный льдами Петербург, направляясь в промозглый, секущий дождем южный край Империи — Новороссию.

Но главной заботой оставалась тушенка… Граф Чернышев вцепился в эту идею мертвой хваткой. Была сколочена специальная группа, чтобы с нуля поднять предприятие по производству этого стратегического продукта, способного выигрывать войны. Жести у нас не было. Я сам пока с трудом представлял, как наладить ее производство в этих реалиях, но отправил на Урал приказ Демидову — найти способ ковать тонкостенное железо.

И Урал ответил. Куда ему еще деваться? С двух демидовских заводов в европейскую часть России потянулись подводы, груженные тяжелыми бочонками из луженого железа. Каждый вмещал по два-три килограмма. К ним шли железные крышки. Нам оставалось лишь заполнить эти темные цилиндры истекающим жиром тушеным мясом, щедро пересыпанным солью и специями, а затем намертво запаять швы.

Скудный рацион русского солдата пополнился и тяжелыми глиняными горшками. Залитые сургучом и воском, они тоже хранили в себе мясное варево, хотя интенданты сурово предупреждали: держать в них тушенку дольше четырех месяцев опасно. Зато щедро засоленное сало, плотно закатанное в такие же горшки, хранилось безотказно. И для промерзшего в окопах солдата этот соленый кусок становился огромным подспорьем — тем самым теплом, которое помогало дожить до утра.

Беспрецедентно. Сегодня Российская империя вливает в свою армию, в каждого стоящего в строю солдата такие колоссальные средства, о которых ни одно европейское государство не смеет даже помыслить, не рискуя пустить казну по ветру. И это при том, что старые хищники — Франция, Пруссия и, в несколько меньшей степени, истекающая кровью Австрия — продолжают лихорадочно вооружаться, сколачивая и муштруя все новые и новые полки. Воздух в Европе уже отравлен гарью надвигающейся бойни. В дипломатических кулуарах давно не говорят о том, будет ли война, ибо всем уже известна примерная дата, когда европейские державы вцепятся друг другу в глотки.

Мои собственные расчеты, подтвержденные сухими, безжалостными сводками разведки, говорили прямо: выдвижение тяжелых французских корпусов к землям Священной Римской империи — вопрос решенный. Их первый удар обрушится на Австрийские Нидерланды. И этот маневр неминуемо, в ту же секунду затронет кровные интересы России, ибо именно там сконцентрирован штаб Остендской компании, увесистой долей которой мы владеем. Гроза разразится не через месяцы. Счет пошел на дни.

— Нам доподлинно известно, Ваше Величество, что прусский король одержим острым, непреодолимым желанием оторвать у австрийцев Силезию, — глухо докладывал мне Антон Мануилович Дивиер, бессменный глава Тайной канцелярии.

Наша встреча проходила здесь, в продуваемой морскими ветрами Одессе, в полутемной комнате с плотно задернутыми шторами. Еще недавно я личным приказом перенаправил всю чудовищную энергию Антона Мануиловича, человека въедливого и не знающего сантиментов, исключительно на внешнеполитический, шпионский сектор. Теперь его невидимая паутина опутала Европу, а все доклады и нити агентурной сети стягивались сюда, на юг России. Дивиер выехал из столицы тайно, за целый месяц до моего отбытия. Он исчез из Петербурга сразу же после торжеств в честь Собора Пресвятой Богородицы и чудесного спасения русского государя императора — то есть, меня самого.

Этот праздник, 25 января, мы отмечали по всей стране лишь во второй раз. Но для меня это были отнюдь не праздные дворцовые забавы. Оставив суету, я отправился на многодневное молитвенное бдение в Троице-Сергиеву лавру под Москвой. Я стоял на ледяном каменном полу, исступленно молясь перед древними иконами за судьбу вверенной мне империи. Молился так истово, что до сих пор предательски дрожат колени от долгих часов, проведенных перед алтарем.

И пока я искал духовной опоры, мой верный цепной пес Антон Мануилович стягивал на себя все информационные потоки: из дряхлеющей Османской империи, из паникующей Австрии и из самых темных углов прочих европейских дворов.

Его переезд оказался своевременным. Пруссаки, чья контрразведка сработала на опережение, сумели взять нескольких наших агентов влияния. Нельзя сказать, что это были глубоко законспирированные шпионы, но, оказавшись в застенках, эти люди под давлением потрепали языками. Как следствие, наши отношения с Пруссией сейчас балансировали на грани откровенной вражды.

А ведь изначально геополитическая шахматная доска предполагала, что пруссаки войдут в союз с французами и англичанами. Если Париж еще мог позволить себе роскошь интриг, лавируя и выбирая, выступать ли за Священную Римскую империю или против нее, то у Пруссии выбора не оставалось. Для того чтобы их государство окончательно состоялось и обрело статус великой державы, у них был лишь один путь — тотальная война с Габсбургами.