Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 137

– Федотов мужик хороший, – кивнул Ванька. – Я его недолго знал, но переговорить успели.

– Разведчики за линией на нашем участке не были, местности не знают. Просят провожатого. – Прохоров посмотрел на Ваньку. – Пойдёшь с ними.

– Я? – удивился Морячок.

– Нет, наша Татьяна, – покачал головой Прохоров. –. Конечно же, ты, Семибородов. Приказ ясен?

– Ясен. Только я ведь местность тоже не шибко знаю, товарищ старший лейтенант.

– Зато ты умеешь прятаться в развалинах. И с Сотниковым много общался: он тебе рассказывал про этот… – Прохоров напряг лоб. – Про дом Марфы. Кажется, так он его называл.

– Про дом Марфы рассказывал, точно. А не лучше Саяна послать? Он там был.

– И остаться без снайпера? – Прохоров глянул на Ваньку, как на неразумное дитя. – Сотников в госпитале прохлаждается. Саян у нас – один снайпер на весь дом. Никак нельзя.

– А можно мне с вами?

Из темноты раздался тихий голос. Все разом обернулись, а из тени вышла Таня.

– Тьфу ты! – вздрогнул Прохоров. – Напугала. Подслушивала?

– Ничего не подслушивала. Мимо проходила.

Было у Тани такое свойство: появляться там, где её не ждали. Тихо и будто из ниоткуда. Бойцы её уважали и при ней старались не ругаться матом. То есть сперва оглядывались, нет ли рядом Тани, а уж потом сдабривали речь добрым русским словцом, и в ругани, и в восхищении, и в шутке. Но случалось, не углядев, попадались, и тогда следовало неизменное:

– Как вам не стыдно, товарищи. Вы же советские люди, а ругаетесь, как извозчики в базарный день.

Вот и сейчас она появилась незаметно. Один из разведчиков, сержант, хмыкнул:

– Товарищ старший лейтенант, у вас тут что, женщины воюют?

– Это Татьяна Германовна. Наша переводчица, из местных, – сказал Прохоров. И, упреждая следующий вопрос, пояснил обстоятельно: – Распоряжением командира батальона временно допущена к обязанностям переводчицы, поставлена на котловое довольствие. Представление на зачисление вольнонаёмной ушло в штаб полка. Кроме того, товарищ Ласточкина у нас значкистка ГСО, до войны окончила курсы санитарных дружинниц, здесь у нас за внештатную санитарку. Ну и быт, считай, весь дом на ней.

Он покосился на Таню и зачем‑то уточнил:

– Это я, Татьяна Германовна, в порядке представления.

– Представили, – сказала Таня. – Исчерпывающе. Ну так что? Можно мне с группой?

– Нет, Татьяна. Никуда вы не пойдёте. Вы к таким вылазкам непривычны.

– Непривычна? Я? – Таня подбоченилась. – Да знаете, сколько я по этим развалинам прошла? Я местная. Я здесь каждый закоулок знаю, каждую подворотню. И я знаю, где находится дом Марфы. С закрытыми глазами доведу. Хоть в темноте. Честное комсомольское!

Прохоров молчал, обдумывая ее слова.

– И патрули где знаю, их маршруты, ведь они в некоторые дворы вовсе не суются, – торопливо добавила Таня.

Сержант поскрёб в затылке под каской:

– Товарищ старший лейтенант… Что ж вы сразу не сказали, что она из местных? Это же просто находка. Нам тогда и Семибородов не нужен.

– Э, нет, ребятки. – Ванька подбоченился в тон Тане. – Танюшку я вам одну не отдам. Тоже пойду. Решайте, товарищ старший лейтенант, а только разведка дело говорит: мы бы с Танюшей по‑тихому прошли и Федотова бы вызволили.

Прохоров махнул рукой:

– Ладно. Идёте вчетвером. Плащ‑палатку дополнительно возьмите, верёвку и два перевязочных пакета: если Федотов не ходок, понесёте. Семибородов, пять минут на сборы. И помоги собраться Татьяне.

– Ну что вы, товарищ старший лейтенант, – наклонила голову Таня. – Уж собраться‑то я и сама могу.

– Я как лучше хотел. Вы человек не военный… И…

– Разберусь, товарищ командир.

Прохоров хмыкнул, развернулся и ушёл в темноту дома.

А сержант‑разведчик улыбнулся:

– Татьяна, значит… Очень приятно… А меня Колей зовут.

– Вы слышали? – фыркнула Таня. – Пять минут на сборы, и выдвигаемся. И не отставайте там. Двигаться будем быстро: путь неблизкий, надо по темноте успеть.

И ушла собираться.

– О какая… – Сержант сдвинул каску на затылок. – Ну ничего себе. Слышь, Семибородов… Я, кажется, влюбился…

– Ты это, влюблялку‑то попридержи, – буркнул на него Ванька. – Это подруга Призрака.

– Призрака? Того самого, что ли? – нахмурился сержант Коля.

– А какого еще? Других призраков здесь не держим.

Штаб группы Лангенау

Андрюшка, как всегда, чистил сапоги немцам. Ходил он сюда уже какой день. Штабные к нему привыкли, а караульные и вовсе перестали замечать.

Очередной фриц, толстомордый, в очках, поставил сапог на ящик, дождался, когда мальчишка начистит их до блеска, а вместо платы взял да и отвесил ему подзатыльник, ухмыльнулся и пошёл. Андрюшка обозлился и, когда немец повернулся спиной, плюнул ему вслед. И тут же испугался: увидят – несдобровать.

Нет, работал он, конечно, не за пфенниги. И не за галеты, которыми иной раз расплачивались фрицы подобрее: скудную выручку, сколько ни случись, он относил Марфе. А работал он, как сказал товарищ Федотов, чтобы добывать ценные сведения. Но горбатиться‑то он всё равно горбатился, по‑настоящему, до ломоты в спине. И хотелось за свой труд получать хоть что‑то: Марфе одной, хоть она и при кухне, тяжело кормить и его, и раненого дядю Лёшу Федотова в подполе. А этот жмот вон что, наградил подзатыльником.

И тут к штабу подъехал грузовик, крытый серым брезентом, с тупым задранным носом. Борта в грязи по самый верх: видать, издалека шёл. Из‑под брезента посыпались фрицы.

«Ага, пополнение», – подумал Андрюшка и стал считать.

Считать и запоминать он умел: сколько человек, у кого какое оружие, какие петлицы и погоны. Всё, чтобы после передать Федотову в точности. Дядя Лёша хвалил его за это и говорил, что из него выйдет разведчик получше иного взрослого.

Насчитал он полтора десятка. И тут заметил такое, что сердце ёкнуло: пятеро из приехавших держали оружие в длинных чехлах. У одного чехол не был застёгнут до конца, и в прорехе блеснула чёрная трубка. А что это за трубка, Андрюшка знал прекрасно – оптический прицел. В снайперском оружии он разбирался: дядя Леша Сотников показывал и объяснял ему совсем недавно.

«Снайперы, – похолодел Андрюшка. – Целых пятеро».

Кроме них из кузова вылезли солдаты попроще: в потёртых шинелях, с обычными карабинами, у кого рука подвязана, у кого бинт из‑под воротника выглядывает. На свежее пополнение не похожи.

«Из госпиталя вернулись, – сообразил Андрюшка. – Видать, туго фрицам приходится, раз недолеченных в строй гонят. Так вам, гады. Так вам и надо».

И тут он замер.

Одного из недолеченных он узнал. Узкая, вытянутая, мерзкая рожа на длинной шее. Это был один из тех, кто гнал их тогда живым щитом, на дом, где сидели наши: и его, и учительницу Татьяну Германовну, и других беззащитных горожан. Такую рожу не забудешь, шея, как у жирафа. И сам весь длинный, точно как жираф.

Злость вскипела в Андрюшке с новой силой. Только что он мог поделать? Пополнение потянулось в дом. Жираф задержался у кабины, что‑то поправляя на ремне, потом пропал за грузовиком, и Андрюшка решил, что и он ушёл внутрь вместе со всеми. Шофёр вылез из кабины, потянулся и направился к уличной уборной.

У Андрюшки созрел план.

Он захотел хоть как‑то отомстить. Хоть какую‑то пакость сделать. В кармане у него давно лежал ржавый гвоздь на всякий случай. И вот этот случай настал.

Он подкрался к грузовику с той стороны, где его не было видно ни от дома, ни от уборной. Присел у заднего колеса и стал прилаживать гвоздь остриём кверху, под самый протектор, так, чтобы грузовик, тронувшись, сам на него и наехал.

«Никто и не подумает, что нарочно, – размышлял Андрюшка, вдавливая гвоздь в грунт. – Мало ли тут гвоздей валяется. Кругом одни развалины. Никто и искать не станет».

Дело было верное. Он удовлетворённо поправил гвоздь в последний раз.