ZONA. Дилогия (СИ), стр. 93

Зудел вентилятор, вращая на одном месте жар от калориферов и вонь от падали.

– Леонид Юрьевич! – прямо от входа и погромче сказал Житкур. – Ну шлюз же! Две двери, две! Обе!

– Я бы уволился, шеф, – сказал Зубарёв сипло, продолжая вчерашний и позавчерашний разговоры. Прокашлялся. – К чёртовой матери. Но ведь вы же не отпустите живым. Делов‑то. Щёлк в голову со свого ТТ, и всё. Хотя ведь нет, яму копать, это ж тоже работа... Чтоб шеф яму рыл, видано ли.

Житкур взял из пачки респиратор, надел и подошёл к нему.

– Доброе утро. Вы хоть спали? – спросил он, затягивая резинку.

– Конечно, конечно, – соврал ветеринар нарочито явно. – Доброе.

– Я за вами.

– Пришёл, наконец, приказ расстрелять меня?

– Нам надо с вами сейчас поехать кое‑куда, – сказал Житкур, помолчав.

– Опять суслики? – спросил Зубарёв. – Или сайгаки? Или собаки? Овцы? Я больше не могу, шеф. Да и куда их, всё занято. Палить на месте.

– Человек, Леонид Юрьевич.

Зубарёв просто кивнул. Встал, подошёл к своему столу, на котором Житкур давно не видел ни единой бумажечки. Достал из ящика бутылку, полил в рот, прополоскал и выплюнул в сверкающее ведро «биоотходы». Житкур ждал.

– Вопрос времени снят, – сказал Зубарёв, морщась. – Мы дождались печального события. Поздравляю. Одержана очередная победа советской науки. Вы просто не понимаете, шеф, чего мне стоит не спятить.

– Мы больше никому не можем доверить дело, Леонид Юрьич. Важное дело. Вы да я, двое нас.

– Да уж понятно! – сказал Зубарёв, стоя на одной ноге возле шкафчика и сдирая другой штанину. Потерял равновесие, грохнул плечом в шкафчик. – Конечно! Секретность! Но я‑то не биолог и не химик, шеф! Я же не учёный вообще! Я даже не военный. Не военнообязанный! Я ветеринар. Я деревня. Ну, да, я чучельник хороший... Ещё я замечательно умею упаковывать всё, что угодно. Любо‑дорого смотреть.

В одних трусах он прошагал, потирая плечо и локоть, мимо Житкура, поднялся по лестнице. Житкур последовал за ним, заперев виварий на засов. Зубарёв подбирал в полутьме разбросанную по комнате одежду и раскладывал на диване. Житкур включил верхний свет.

– Я умею ставить свиньям и овцам прививки, – произнёс Зубарёв. – И всё. Кастрирую кого угодно. И телят могу выдёргивать. Для меня микроскоп – как синхрофазотрон, одна сатана. Я попал к вам как я не знаю. Как кур в ощип. У меня никаких путей отступления нет. Как у Алжана. Это очень трудно, Кирилл. Мы с вами пьём чай сегодня, ловим сусликов, а завтра вы меня расстреляете.

– Леонид Юрьевич, прекратите вы свой... сонм чувств. Алжан переехал, он жив‑здоров.

– Шеф, вы же военный контрразведчик. Бросьте вы. Это ведь оскорбительно. Мы столько с вами вместе пережили. Не притворяйтесь хотя бы! Как вы можете меня отпустить живым? Я всё понимаю. Ведь это не схема какой‑нибудь ******** ракетной технологии даже... Это же вирус жизни. Так что я всё понимаю. За это не беспокойтесь. Мне страшно другое. Мне страшно, когда вы меня убьёте, что со мной так же будет, как с нашими грызунами. Я только об этом и могу думать. Что наяву, что во сне. Вам‑то хоть сны одинаковые снятся ваши речные, а я‑то полностью непрошибаем! Сплошные кошмары...

– Почему же, – сказал Житкур, которому всё равно было нечего ответить по существу. – Мне не каждый день снится моя река. Всё нормально у меня и с обычными кошмарами. И я не контрразведчик. Я сапёр.

– Да не в кошмарах дело! – сказал Зубарёв, выпрастывая голову из ошейника чудовищного водолазного свитера, всегда свежестиранного и всегда разящего псиной. – Не в кошмарах дело. Дело в том, что я давно уже не понимаю, сплю я или не сплю.

– Нам всем надо держаться. Нет у нас подмены.

– «Всем» ... То есть вам – и мне. Больше я что‑то никого тут не вижу... Зачем вы сняли охрану, Кирилл? Почему мы с вами теперь вдвоём на всём этом объекте? Почему здесь не как на «восемнадцатом»? Ладно... – сказал он, застёгивая ремень на джинсах. – Чтоу вас там стряслось? Рассказывайте, товарищ начальник объекта особой секретности. Куда едем?

– Да пятнадцать километров тут.

– «Старая четвёрка»? «Девяносто первая»?

– «Девяносто первая».

Зубарёв зачем‑то сходил в кладовку, затем они вместе поднялись в шлюз. Зубарёв открыл шкаф и стал надевать полушубок, мотать шарф, надел шапку и в оконцовке, стоя в тапочках, вдруг задумался над валенками и разноцветными «дутышами» – подарком Житкура. Житкур запирал «по‑боевому» внутреннюю дверь и молчал. Зубарёв выбрал «дутыши» – самое скользкое, что только можно было придумать. Житкур не стал его отговаривать, включил сигнализацию, включил мины, и они вышли наружу.

– От‑такот‑ка! – сказал Зубарёв, обозревая ледяные просторы, словно впервые сегодня. – В хоккей играют настоящие мужчины. На коньках‑то я не умею. И уже поздно. Но раздолье какое, а!

– Вы хоть завтракали, Леонид Юрьич? Только не врите.

– Во мне ничего не держится. Я отвык есть. Не хочу. Поехали?

Они покатились, и Зубарёв сразу грохнулся. Житкур стал ему помогать и тоже грохнулся. ППШ, сорвавшись с плеча, со звоном кочерёжным заскакал по льду.

– Поедем не сразу сейчас. Сейчас я сяду на связь, а вы поедите, – сказал Житкур, глядя в бегущее небо. – Я старался, готовил.

– В американских боевиках отцы‑командиры ещё говорят своим наёмникам: это приказ!

Житкур перевернулся и встал на карачки.

– Я ж вам не нянька, Леонид Юрьич, – сказал он. – Что вы как баба, в самом деле? Давайте вы лучше будете сумасшедшим учёным каким‑нибудь?

Зубарёв рассмеялся и начал ворочаться, вставая.

– Ветеринарный доктор Мабузе! – сказал он, дойдя до позы «на низком старте».

– Хотя бы и Мабузе. Всё лучше, чем такая вот лапша. Да вставайте вы! У нас там куриный суп горячий.

– Интересно было бы разморозить одну тушку и отнести на «Поле». На второе, например, чтобы подальше и почище... Фотокамеры надо нам ставить, вот что, шеф. Автоматические. В Средней Ахтубе очень приличная зоостанция, у них наверняка есть хотя бы одна. Знаете, такие, на движение реагируют? Или просто по таймеру можно.

– А раньше вы сообразить не могли? – спросил Житкур с досадой. Идея была замечательной. – Неделю назад? Когда я заказ по техобеспечению ещё не отправил на будущий год? Да держитесь вы за меня!

– Годовые заказы – херня собачья. Тут каждую неделю надо. Парашютами сбрасывать. И надо было давно самим взять хороший человеческий труп. Не ждать у моря погоды... Там труп свежий был? Новопреставленный? Солдатик какой?

– Нет информации. За ней и едем.

– Карантин хоть ввели?

– Вот сейчас займёмся.

– А свидетелей в болото.

– Здесь нет болот.

– Да как это нет, шеф, тут ериков одних... Всё хорошо у нас тут с болотами.

В домике они разделились. Зубарёв отправился на кухню, а Житкур – в свой бетонно‑армированный кабинет (вокруг него и был построен остальной домик). Ему предстояло сделать нечто необычайное, обдумываемое все эти полчаса возни с истериком Зубарёвым.

В кабинете (два на полтора) были огромное кресло, тумбочка, она же стол, и сейф. Житкур отпер сейф, отодвинул и поставил на стопор его дверцу, извлёк из недр и выставил на тумбочку телефон. Затем нашёл в стопке папок копию дела подполковника Симакова и просмотрел его, полулёжа в кресле. Затем бросил дело обратно в сейф и минутку подумал, прислушался к себе, оценил сущее. Почти полдень, без девяти минут. Чувства, что время истекает, что он опаздывает, что всё пропало, не было. Ещё нет. Ломить, не взвидя света, не требуется. Значит, всё делаем медленно и методично, – но по полной программе. Давно пора выяснить, насколько она работает, эта полная программа. Сейчас, без шефа... когда шеф – я... В коридорчике перед кабинетом появился Зубарёв с миской и ложкой, встал в двери и начал есть.

– Не должен был остыть, – заметил Житкур, глядя снизу вверх.

– Нормально, – ответил Зубарёв, роняя с ложки в миску раскрошенный хлеб. – Я что? Я, в общем, готов и ожидаю ваших приказаний.