ZONA. Дилогия (СИ), стр. 92

– По линии Особого отдела?

– Именно по линии Особого отдела. Не по прокурорской. То есть, в прокуратуру наверняка прошёл сигнал...

– Да, я понял. То есть, странно. Да, это полезная информация. Благодарю.

– Есть такая работа, шеф, Валей Калитиным быть. Но это не всё. Есть главное. Они просили, как можно срочней прислать психолога. На место. Туда, к ним.

– Кого‑кого прислать?

– Психолога!

– Откуда у нас тут психолог? – оторопело спросил Житкур. – Врача‑психиатра, вы хотите сказать?

– Повторяю: пси‑хо‑ло‑га.

– Мистика какая‑то, – сказал Житкур, цитируя Давыдычева.

– Там видели всадника без головы, – сказал Калитин.

Житкур сразу же выронил очередное полено, ухватился за трубку рукой, поднялся с пола и сел на табуретку.

– Именно поэтому я и решил позвонить по секретной линии, – победительно продолжил Калитин. – Долго вспоминал пароль, а ваш отзыв и не помнил даже.

– Подробней, Валентин. Как же вы тянете, ужасно просто.

– Никаких официальных больше подробностей пока. Там видели всадника без головы. И психолог.

– Это из донесения?

– Именно, из донесения. По линии Особого отдела. За двумя подписями – некий подполковник Симаков, тамошний особист и сегодня ответственный по части, и некий лейтенант Вяткин.

– Вяткин, не знаю.

– Я поспрашивал в поликлинике у терапевтов. Он на «девяносто первой» заместитель начальника санчасти. Врач‑срочник, лейтенант. После института, двухгодичник. Гусь, в июне призван.

– Дальше.

– Прошина туда позвонила. Поговорила с этим Вяткиным – под запись. Это он психолога и вызывает, и про всадника без головы – это тоже от него. Никаких подробностей, но он пугает угрозой массового психоза солдатского состава. Пугает паникой, потерей управления. Бунт в перспективе, но это я домысливаю. И, главное, шеф, официально всё это у него, понимаете. Возникает вопрос. Не перевернулась ли на «девяносто первой» цисцерна спирту.

– Да уж... – сказал Житкур. – Как он там вообще до секретной связи живым дошёл, почему особист подписался рядом с ним.

– Именно! Никто не заткнул гражданского лейтенантишку. Дали на звонок Прошиной ответить. Что им там, на «девяносто первой», – погоны всем жмут? Этому Симакову конкретно?

– Да. Я понял.

– Что‑то там случилось, шеф. По нашей линии. О чём и сигнализирую, убежав с дежурства по охране оральных выделений доблестных советских туберкулёзников. Рискуя блестящей карьерой фельдшера, между прочим.

– Прошина по Симакову этому что‑то сказала сопроводительное?

– Есть записка от неё, доставил солдатик. Подполковник, заместитель начальника Особого отдела части полковника Со... Собы̀й. Как склоняется – Собыя? Собого? Особист Собы̀й, это серьёзно, шеф?

– Полковник Со̀бый. Есть такой. Давайте дальше, Валя. Симаков.

– Карьерист, уставник, умён. Жена, бездетен. Служит тут одиннадцать лет, прочат Академию. С будущим человек. Но вот – это донесение и подписал, и отправил, все дела. Сумасшедшей смелости человек, как я понимаю. Что‑то там стряслось необычное, шеф.

– Так. Ещё что‑то есть у вас, Валентин?

– Погодные условия, шеф. Обязательно обратите внимание, если ещё на двор не ходили. Доехать с утра никто никуда не может. Все воют. У Павлова юбилей, а он в штабе застрял. Выгнали технику, героически преодолевают. Утренний мотовоз не выходил в связи с массовым падежом на «Бетонке», авария автобуса. Мазуркин приказал всё отставить, гонят технику. Также хочу обратить внимание, что сегодня суббота, шеф. Так что закупорено и естественным образом. Обратили?

– Обратил. Всё?

– Я возьму книжечку почитать?

– Только из тех, что лежат на кухне, на подоконнике. С полок, из комнаты – запрещаю.

– Шеф, я же в целости и сохранности...

– Запрещаю, Валя.

– Да у вас там, на кухне, одна наша фантастика! Читано‑перечитано! А я бы папочку с переводами какую, а? Я только дома!

– Особенно папки я и запрещаю. Отбой.

– Вы, шеф, не заботитесь о своих секретных агентах должным образом, вот что я вам скажу! Почитать ничего нельзя! Это же развитие агентурной мысли!

– На выходных приходите и читайте. Выносить запрещено. Всё, Валентин, спасибо, отбой.

Житкур воткнул трубку в аппарат, отпустил клавишу. Он знал, что надо срочно действовать, – не пустой это сигнал, наш это сигнал, его‑то мы ждём уже два года, а Андрей Витальевич не дождался, – он, Житкур, знал, как надо сейчас действовать, но до начала, до старта, до команды самому себе ему нужна была минутка, минутка в тишине. Причём он отдавал себе отчёт, что конкретно здесь, в этом, он копирует зверски раздражавшую его в своё время манеру Андрея Витальевича минутку помедлить. Но что же в этом плохого? Не рабское же копирование, а использование успешных методик наставника... Андрей Витальевич сейчас вообще свободно мог не «в ружьё» кинуться, а расстегнулся бы до ширинки да самовар поставил, и полчаса дул бы чай, разговаривая со мной о чём угодно, но не о предстоящем изыскании. Никуда бы не звонил, сломя голову, никуда бы не бежал... А я бы злился и подпрыгивал на стуле, не смея вякнуть... Да, это его словечко – «изыскание». «Отдыхаем, сидим, не бесимся. А потом неторопливо начинаем спускаться с горы на изыскание».

Житкур проверил вытяжку, закрыл топку, накинул и затянул солдатским ремнём бушлат, надел шапку с ушами на заьылке, привычно, по ходу, снял с вешалки и повесил на плечо знаменитый на весь Капустин ППШ, заранее ссутулился и вышел из домика, поплотней закрывая за собой двери. Он не мог вызвать Зубарёва по внутренней связи, он не «посещал виварий» сегодня, да и Зубарёв был не в лучшем душевном состоянии, и его было нужно контролировать лично. Да и раньше Житкур опасался пугать своего единственного доверенного сотрудника грохочущими в тиши и жути самых секретных в СССР подземелий школьными звонками.

Было очень сумрачно, не тучи, но безнадёжно‑северная хмарь, перемешиваемая сильным ветром, бежала на месте над полигоном, над сверкающей злым новеньким льдом степью. Видимость была с километр – и было очень холодно. Ни соринки снега, лёд, лёд и лёд. Житкур такого и не припоминал – ни здесь, ни вообще в жизни. Как стеклом залили. И мороз с хмарью пополам. Значит, так. Изоляция. Изоляция, это второй конверт. Именем министра обороны.

Он сунул руки в карманы и заскользил на каблуках вокруг домика, потом по тропинке к бункеру, бетонному надолбу на фоне невысокого террикона «эр‑тридцать шестой эм», с местоположением каковой пусковой площадки проекту «Паслён» повезло несказанно. На первом же повороте (у похожего сейчас на пряничный сундук, толсто глазированный, штабеля кирпича для камина) руки пришлось выдернуть из карманов, иначе бы он грохнулся. Здорово повезло и с гололёдом сегодня, насколько всё будет легче, думал он. Нам очень везёт, но как по такому ехать‑то, думал он, вслух ругаясь. «Виллис» придётся оставить, а ехать на «козле» с цепями. На крыльце бункера (то есть на подстеленном под дверью рифлёном листе железа) лёд был сколот. Значит, Зубарёв выходил, разминался... Красный конверт. Самому жутко, как я это всё помню, как будто передо мной на бумажке написано печатными буквами.

Он сунул ключ на связке в замок, провернул, отвалил дверь и вошёл. Внутренняя дверь шлюза была приоткрыта. Житкур закрыл за собой входную, затем и внутреннюю, и по трапу спустился в общее помещение.

В «общей» было пусто, горела только настольная лампа, гудели хейердаловские статуи белоснежных морозильников General Electric одна тысяча пятьдесят пятого года изделия, ради которых, как рассказывал Андрей Витальевич, едва не решили взрывать колпак бункера, но, прикинув затраты, сумели спустить вниз, всего‑то‑навсего выдрав тягачом шлюз. Постояв под их сенью, Житкур подумал, где Зубарёв может быть либо «в низах», либо в «чистой», и прошёл прямо, обогнув длинный, на взвод, стол – к лестнице «в низы», на минус второй этаж. Красный конверт, лист восьмой, жёлтый, тэ‑пэ‑е два нуля жэ.

Зубарёв был, точно, внизу. Сидел в трениках и белом халате на голое тело верхом на стуле спинкой вперёд перед клеткой «№ 4» и наблюдал за вечным броуновским движением их ветерана, суслика по кличке Франкенштейн. И больше ничего не делал. Он был даже без респиратора. В виварии было тепло и тошно. Как живые, мёртвые птицы, голуби, воробьи, сороки и красавец грач сидели вокруг Зубарёва на полках и на шкафах. Шеренга фаланг и тарантулов в полированных эпоксидных кубиках на письменном столе, на «первый‑второй» с пластиковыми ковбойцами и индейцами, скупаемыми Житкуром на толчках в Волгограде для Зубарёва специально десятками.