ZONA. Дилогия (СИ), стр. 94
Он ушёл, а Житкур полистал собственноручно изготовленную Андреем Витальевичем кодовую книгу, ещё раз просчитал всё в уме, сверился со списком команд, закрыл глаза, прогнал готовое сообщение ещё раз на память, вырвал по перфорации (сделанной по линейке шилом) ненужные больше листочки, спрятал книгу – собственно, раскрашенный акварелью «блокнот для рисования» – в сейф, сел прямо и снял трубку. Лампочка на аппарате, как ей и полагается, загорелась сама собой, и в сейфе, внутри, тоже загорелось несколько правильных разноцветных лампочек.
– Паслён‑девять, – сказал Житкур. В трубке поскреблось электричество. Потом женский голос, обрамлённый глубоким эхом, ответил:
– Рубин‑особый. Одиннадцать пятьдесят шесть.
– Подтверждаю.
– Приняла. Четыре минуты ожидайте, Паслён‑девять.
– Принял, ожидаю.
Житкур думал о Зубарёве. Зубарёв начинал быть проблемой, степень истерического панибратства стремительно зашкаливала, и тут, видимо, ничего было нельзя поделать: человек ломался. Можно было только тянуть время, надеяться, что какая‑то из кривых в инструкциях по сохранению секретности вывезет, или что просто повезёт... Но больше его, конечно, нельзя было оставлять в одиночестве, каким бы предстоящий разговор ни был сверхсекретным.
Житкур вытащил из сейфа тяжёлый моток провода на вилке, и, разматывая его за собой на линолеум, вышел с телефоном в гостиную. Зубарёв ел свой суп на подоконнике, придвинув табуретку, читал свежую волгоградскую газету. (Подвоз почты, воды и топлива был вчера утром, до гололёда.)
– Гостайной больше, гостайной меньше? – спросил он юмористически, увидев Житкура с таинственным телефоном.
– Между нами тайн нет, Леонид Юрьевич.
Провод дотянулся до печки. Житкур опустился на колено, поставил аппарат на пол, щепочкой открыл дверцу и бросил листочки на угли.
– Нормально, шеф, нормально... – сказал Зубарёв. – Я уже никому ничего не расскажу... Закон об индивидуальной трудовой деятельности вышел в мае, читали? – спросил он. – Интересно! Вы вот что, вы спросите там между делом, что̀ он значит по‑правде‑то. Это как НЭП или как не НЭП? Могу я, скажем, как частник к вам наняться?
– Триста пятьдесят рублей в месяц вам мало? – ядовито спросил Житкур.
Зубарёв только успел сложить на лице ответное язвительное выражение.
– Паслён‑девять, соединение. Приготовьтесь к разговору.
Житкур поднял палец. Зубарёв усмехнулся, кивнул, бросил газету на стол, сгорбился над миской.
– Слушаю... э... Первый, – проговорил голос Горбачёва. – Говорите, вас слушают, Паслён‑девять.
– Товарищ Первый, прошу открыть конверт номер два, красный.
– Э... Ждите... Так. Открыл. Так!
– Коды на синей странице.
– Так... Синяя... Не синяя, а голубая?
– Проверка страницы: андрей‑иван‑иван‑ноль‑ноль‑ирина.
– Так, вижу. Да, верно. Страница голубая. АИИ00И.
– Строка один, строка шесть.
– Обчеркнул.
– Страница красная...
– Розоватая, – поправил Горбачёв.
– Так точно. Проверка страницы: лев‑лев‑тарас‑ноль‑ноль‑сергей.
– Ноль‑ноль‑сергей.
– Строка один, строка два.
– Обчеркнул. Что дальше?
– Прошу записать следующее сообщение на странице для пометок.
– Так... Она просто белая и чистая?
– Так точно, она белая и чистая.
Зубарёв откровенно слушал во все уши, забыв про свой суп и про индивидуальный закон. Трубка работала громко, а Житкур вдобавок специально не прижимал её к уху.
– Готов, диктуйте, – сказал Горбачёв.
– Диктую. Объект. Двоеточие. Номер. Три. Шестьдесят два. Одиннадцать. Семьдесят один. Один. Один. Прошу повторить.
Горбачёв повторил, всё у него записалось верно. Зубарёв помотал головой: «Как ты всё это помнишь!»
– Подтверждаю, – сказал Житкур. – Далее. В связи со сложившимся положением прошу следующих временных полномочий. Жёлтый лист. Проверка листа: тарас‑пётр‑евгений‑ноль‑один‑жандарм.
– Один, жандарм... Проверил. Продолжайте.
– Строка один, строка двенадцать. Сообщение закончено. Прошу материалы конверта два уничтожить, конверт заменить следующим экземпляром. Ожидаю ответа.
– Ага, я понял, понял... Ждите, не вешайте там свою трубку.
Житкур, собственно, и не собирался. Перерыв в связи с его стороны означал бы отмену всех паролей, замену всех кодов, – сразу час коту под хвост.
– И зачем вы это‑то? – спросил Зубарёв с улыбкой. Скаля железные пополам с золотыми зубы. – Окончательно опутать своими шифрами и государственными тайнами решили? И вправду уже всё равно, списали вы меня? Как Алжана?
– Алжан уволился и переехал, никто его не списывал, – сказал Житкур, прикрыв микрофон рукой и сделав голос злым. – Для вас и для дела лучше, если вы хотя бы злиться будете на меня лично, а не на свою работу. Раз уж вы вообразили меня палачом.
– Такой работы я не искал. Я – как кур в ощип. Случайность.
– Так и я ведь тоже, – сказал Житкур серьёзно. – Но я не скулю же.
– Вы военный... – начал Зубарёв.
– А вы гражданин, – перебил его Житкур.
– При чём тут это? «Граждани‑ин»! Граждане вон...
– Алё, Паслён‑девять! – крикнул из трубки Горбачёв.
– Здесь Паслён‑девять.
– Это я, Первый. Что же там у вас такое случилось? Я прочитал! Вы что, с ума, понимаешь, сошли?
– Всё в сообщении, Первый. Ситуация неизвестна. Требуется изыскание на месте. Требуются запрошенные полномочия.
– Да в чём дело‑то?
– Товарищ Первый, кажется, человек.
Горбачёв осёкся. Помолчав, сказал, стараясь быть спокойным.
– Подозрение или...
– Необходимо изыскание с применением запрошенных полномочий, – повторил раздельно Житкур.
– Значит, я так вам скажу, я один такое сейчас, – Горбачёв обчеркнул интонацией слово «сейчас», – не решу. (Житкур сделал губами «тьфу!», но он ожидал именно этого. Язов был министр свежий, нервный и непроверенный. Неофит. И он был нужен.) Потому что это, понимаете, скандал. Не война же ведь, слава богу, не четвёртый блок. Ах ты, ах ты... Значит, мы так с вами поступим, Паслён... У вас конверт номер два ещё под рукой? Так вот, я полагаю, голубой лист, строка шесть.
– Согласен.
– Что такое – «согласен»? – переспросил Горбачёв.
– Согласен на вашу поправку, товарищ Первый. Голубой лист, строка шесть.
– Как вы так быстро смогли?
– Я обязан держать все расшифровки в памяти.
– А‑а. Ну, хорошо, что согласны. Значит, ожидайте подключения министра.
– Так точно, ожидаю. Разрешите напомнить. Звания и должности называть по связи запрещено инструкцией, товарищ Первый.
Товарищ Первый скрипнул чем‑то там, в эфире Олимпа, и пропал. Зубарёв оттолкнулся от подоконника, взял табуретку и принёс её Житкуру. Поблагодарив, Житкур сел, уместил аппарат на колене и попросил:
– Закройте вытяжку, Леонид Юрьич, прогорело уже.
Зубарёв сделал, ушёл на кухню, поставил там чайник, зашуршал чем‑то, что‑то уронил. По всему божьему миру тикали часы. Девять минут. Мчались по Москве сани с вооружённым егерем в тулупе, связисты, сжимали в зубах оголённые провода, адъютанты скреблись в дверь царственной опочивальни. Вернулся Зубарёв со стулом, подсел рядом, закурил.
– Алё, Паслён‑девять?
– Здесь, Паслён‑девять.
– Подключаю к нам товарища Третьего. Я ему пояснил о ваших требованиях. Алё, Дмитрий Ти... То есть товарищ Третий. Включайтесь‑ка в беседу и объясните‑ка свою позицию.
– Капитан, что у тебя там стряслось, мать твою матерно?! – с ходу вызверился Язов. – Вы что там, с ума сошли, товарищ ка‑пи‑тан? Ты что там вообразил себе?!
– Товарищ Третий, я принимаю решения по ситуации. В соответствии с...
– Молчать, капитан! – заорал Язов. – Михал Сергеич, да это ж ни в какие ворота. Какой‑то капитан, м‑мать его матерно, будет...
– Прошу вас успокоиться, товарищ Третий, не называть звания и имена, следовать, так сказать, протоколу. Я и сам, так сказать, возмущён. Хорошенькое, понимаешь, дело. Однако! Однако мы должны объективно смотреть на обстоятельства, помнить об нашей ответственности. Не доверять первому впечатлению. Мы с вами целый вечер уже обсуждали тогда, обговорили все вопросы по нашему Паслёну‑девять. Помните? Вы должны это помнить. И раз уж мы тогда с вами пришли к общему знаменателю, что возможны и вот такие, подобные, варианты, то давайте и будем держать себя в руках. Не искать с ходу подвоха и виновных. Чтобы никому не обидно, и чтобы дело делалось. Капитана нам рекомендовали, капитан человек положительный, вот и придётся нам с вами, товарищ Третий, довериться ему на слово. А завтра он сам сюда прилетит и объяснится. Как вам такой коленкор, такое решение? Сегодня пусть порезвится, а завтра мы с него спросим?