ZONA. Дилогия (СИ), стр. 91

Почему американцы? Потому что был заключён Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (РСМД) 1987 года. В 1988 (летом, а по некоторым воспоминаниям ещё весной) началось прибытие в Капустин военных наблюдателей от U.S. Department of Defense. Начальником американской комиссии (она называлась Инспекторская комиссия осмотра на месте, это мой перевод американского USA On‑Site Inspection Agency. Правильное название мне написал Бабба Рагнер) был бригадный генерал Грегори Лоуджой. Там было пятнадцать человек, они жили в офицерском общежитии (почему‑то не в гостинице), которое сейчас известно как «летучая хрущоба». Там им выделили один этаж. Они выезжали наблюдать на базу ликвидации, «29 площадка» (в районе Пяти углов, злое умолимое место).

Потому и американцы. Совпало. Бедоване считают, что нам повезло с американцами. Хоть в Беде живут как люди.

В Капустине жило в 1989 году примерно двадцать пять – тридцать тысяч жителей, пять – десять тысяч солдат. В селе Капустино жило примерно 3‑5 тысяч. Это я уточню. Численность солдат в степи я не знаю.

8862 и 6202 официальные цифры потерянных в Зарнице. И всего один найденный труп. Но, по всеобщему мнению, надо умножить в два раза.

С той историей с Язовым ничего не понятно. Никто ничего не знает, а до самого как доберёшься, никак. Про передачу поспрашивать, сам я её не видел. Можно поспрашивать на аэродроме у Ливетина или Итоняна. (Вертолёт.)

Именно с Капустинского полигона запускались в космос первые собаки! Ничего себе. Их звали Дезик и Цыган.

Эти собачки летали в космос не один раз, а дважды. Пускали со Старой Четвёрки, с Охрёмкина, там сейчас очень злое место, чуть ли не пятый эпицентр Матушки по злобности. (...)

ГЛАВА 2

В животе шевельнулось что‑то рыбоподобное: чутьё сработало, точно, как на рассвете.

Житкур поднял голову, и тут же заревел, загрохотал телефонный аппарат, загорелась лампочка в первой клавише. Одиннадцать ноль две дополудни [29]. Не по расписанию. Житкур, не вставая с пола, дотянулся до аппарата, нажал клавишу, выдрал из упоров‑держателей трубку.

– Паслён‑девять, ответьте Паслён‑десять‑два, – донёсся замогильный и торжественный Калитин.

– Ответил, Паслён‑десять‑два, – сказал Житкур, прижал трубку плечом и продолжил выбирать подходящее полешко в дровяном ящике. Он, собственно, второй раз топил голландку [30], сидя перед ней на колене. Занимался любимым делом в любимой позе – сидя на одном колене, подбородок – на другом. Он мог так просидеть вечность.

Калитин прилежно назвал текущий пароль, свой позывной, выслушал отзыв. Затем, уже свободно, сказал:

– Шеф, в общем, это я, Валя. Как там у вас‑то погодка?

– Здравия, здравия, Валентин, – ответил Житкур, просовывая полено в топку. – Такая же, как и у вас. Вы же не погоду обсудить по секретной линии позвонили, Валентин? Не так ли?

– Значит у вас тоже гололёд, – с огорчением сказал Валя. – Теперь считайте, шеф: за утро у нас тридцать девять переломов конечностей в травме, включая открытые, один позвоночник, два сломанных копчика, и оба у дам...

– Валентин.

– И бессчётно сотрясений и ушибов. А к вечеру повезут наших советских солдат с полигона со всем этим же. Но ведь я не переломы перечислять позвонил по секретной линии в неурочный час, шеф. Так вы разрешите доложить, или нет?

– Внимательно внимаю.

– В скобках отмечая, я мог бы попутно доложить и по последней неделе, но там почти нечего докладывать, шеф. Сны кое‑кто видел, можно поработать, но ничего конкретного.

– Валя! – сказал Житкур. Он давно смирился с манерами своего лучшего гражданского агента, в том числе и с его манерой докладывать, в том числе и срочные новости, в том числе и чрезвычайные, но пришпоривать всё равно приходилось, потому что иначе было бы хуже. Было бы как в самом начале.

– Тут вот какое дело у меня срочное. На «девяносто первой» что‑то случилось сегодня ночью, шеф. Случилось, и продолжается. Это 20224, учебный центр. От вас недалеко.

«Девяносто первая» площадка находилась недалеко, в пятнадцати километрах. Это была самая дальняя от центрального городка крупная часть на полигоне, практически бетонка на ней и кончалась, а железная дорога кончалась на ней фактически. Это был учебный центр РВСН и РВ стран‑участниц Варшавского договора, и два или три особо секретных испытательных подразделения впридачу. Триста солдат на четыреста офицеров, ужас срочника. И там была неплохая гостиница. Андрей Витальевич покойный сразу предложил Житкуру (тогда ещё даже не Житкуру) устроить его на постоянный постой в этой гостинице, позвонить прямиком Устинову и устроить, но Житкур отказался. Не понимал он, не помещалось в его тогдашних старлейских мозгах, что это возможно – позвонить прямо министру обороны и устроить какого‑то своего подчинённого в гостиницу при особо секретной части. Это было дико, и Житкур отказался. (Андрей Витальевич не стал настаивать, но обозвал ******* юным. «******* ты юный, Кирилл!» – сказал.) Но только ли потому он отказался? И не зря ли отказался? Не потому ли он и есть юный *******? Было ведь тогда уже ясно, что как минимум десятикилометровый радиус от первого «Поля» – зона их, «паслёновских», интересов. Что‑то ведь и сейчас в животе вот шевельнулось – за несколько секунд до звонка Калитина. («Шевельнулось» – так «кубик» вибрирует иногда в кобуре или в руке...) Но в результате – пожалуйста, на «девяносто первой» у Житкура никого не было, ни единого своего человека. Он, конечно, знал имена тамошних особистов, а копии их личных дел были у него прямо в сейфе, но на Житкура никто из них не работал.

Зачем же я тогда отказался, на самом‑то деле, если лирику отбросить? «Девяносто первая» площадка в номенклатуре полигона стояла наособицу, ибо находилась под прямым московским подчинением, «московская» была часть, и власть начальника полигона на ней несколько, а точней, до полной полупрозрачности, расплывалась. Уважение и всё такое прочее внешне блюлись, естественно, но информация могла законно ходить и ходила с «девяносто первой» в Москву и из Москвы на «девяносто первую» мимо начпола Мазуркина в целом и его штаба в частности превосходнейшим образом, а боевые учёбы подразделений планировались не в Капустине, а в Москве, и их не утверждали в штабе полигона, а оповещали о них, согласовывая лишь время и возсожное взаимодействие. Поэтому‑то Житкур и не спешил устраивать там вербовки, поважней были дела, а если что – Мазуркина (генерала неплохого и умного, но дьявольски сварливого) можно не беспокоить. Ждать, пока случится «если что». Вот, похоже, и случилось. И Николай Васильича мы не побеспокоим. Пара непотерянных часов в любом случае.

– Внимательно, Валя, – напомнил Житкур.

– Во‑первых, по команде дежурному по полигону вот что оттуда прошло. Местного значения. Это мне Агакян позвонил и поведал, – пояснил Калитин. – Два трупа там свежих, один солдат, другой старлей. И ещё один солдат сошёл с ума. Стрельба в карауле.

– Информация необходимая, но проходная. Бывает. Можно было по расписанию. В чём наш интерес?

– Верно, обычное дело на первый взгляд, шеф. Стрелял тот, что сошёл с ума. Но! Трупы оба не караульные, их не часовой убил. Он вообще никого не убил. Просто одновременно со стрельбой в карауле погибли ещё люди. Независимо. Кто где. Непонятно объясняю?

– Я уж себе перевожу с вашего. Три одновременно произошедших инцидента, друг с другом не связанных.

– Да! Так мне Агакян и сказал, слово в слово. Как вы это делаете? Я уже хотел записать и забыть до завтра, но тут же мне позвонила Ада Тимофеевна, – зачастил Валя, предупреждая набиравшего полную грудь мата Житкура, – всё это же сообщила, и ещё, погодите, шеф, не орите. По линии Особого отдела прошёл запрос на срочный выезд на «девяносто первую» следовательской группы.