ZONA. Дилогия (СИ), стр. 88

– Предчувствие у меня херовое, – сказал старый капитан. – Он не просто упал в яму. Он в ней спасался, товарищ подполковник. Убегал от кого‑то. Кто‑то тут ещё был. Кому он открыл дверь. От кого побежал, прятался.

– Что‑то конкретное у вас? – спросил Симаков. Его лисьи глаза сверлили капитана, он был впечатлён. Новожилова он знал хорошо. Симаков всех знал хорошо (по фамилиям – всех солдат личного состава [23] до единого), но Новожилова он знал особенно хорошо. Когда‑то Новожилов был майором, и.о. начальника тыла, а Симаков был старшим лейтенантом – здесь же, на «девяносто первой». Новожилов был – невезучий офицер, и многия его неприятности, валившиеся на него чаще несправедливо (это признавали даже недоброжелатели или ублюдки), выработали у него безошибочное чутьё на них. Громоотвод знает, когда в него ударит молния. Если Новожилов говорил: «Ложись!» – стоило хотя бы пригнуться.

– Ничего конкретного, но считаю, что стрельба на втором посту уж очень совпадает по времени, Сергей Сергеич, – сказал Новожилов. – Есть здесь взаимосвязь, считаю. Давайте‑ка мы нашего Верного Руку дёрнем сюда из санчасти с фотопричиндалами. Вашим распоряжением. Лишне ну никак не будет.

– Детективами занимаетесь, товарищ капитан? Усложняете? У нас уже есть Ватсон.

– Просто надо разобраться, – сказал Новожилов твёрдо. – Если ничего не кончилось – надо всё фиксировать.

Симаков покусал губу.

– Ну, лишне точно не будет. Согласен. Где там ваш Симонян? Симонян!

– Я! – гаркнуло со двора.

– Ко мне! – приказал Симаков и захлопнул над покойником крышку.

Симонян встал перед ним, как лист перед травой, три последних шага – строевые, молодцевато, но недостаточно браво, в обычный день Симаков его погонял бы, конечно, туда‑обратно, и не просто так, а на ходу. «Я иду туда, товарищ младший сержант».

– Товарищ полковник, по вашему прика...

– Вольно, – сказал Симаков. – Слушай меня внимательно, воин. Бегом в санчасть, там рядовой Свержин, клубник, знаешь?

– Так точно, фотограф, знаю!

– Передашь приказ: одеться, следовать в клуб, взять всё для фотосъёмки, явиться сюда. Бегом! Тебе – его сопровождать, помогать, у него рука сломана. Что̀ надо – тащить! Приказ ясен?

– Так точно!

– Выполнять. Бегом марш.

Симонян убежал, развернувшись вольно. Симаков поморщился, но останавливать разгильдяя не стал. Новожилов тем временем подсел к столу, отодвинул чай, противень с воткнутой в комок картошки ложкой, захлопнул альбом. Спрятал пустой альбом в ящик стола. Фотографии собрал, подровнял стопочку и спрятал во внутренний карман. Сгорбился.

– Владимир Михайлович, вы тут останетесь? – спросил Симаков.

– Так точно. Врач ведь бы тоже нужен, конечно. Осмотреть на месте. Надо было Симоняну сказать.

– Я вам пришлю Ватсона, он в караулке. Толковый был парень‑то, Котоваров? – спросил Симаков уже у двери.

– Да все они, сука, дети, – ответил Новожилов. – Как ********* цыплята в суп. Как в клоаку, в унитаз. В пасть, ***. Трах‑тарарах! На всех объектах круглосуточного несения службы телефоны нужны, товарищ подполковник. Как об стену горох. Сколько раз я докладывал, докладные писал.

– Ну‑ну‑ну, Владимир Михайлович, – сказал Симаков, но более ничего не сказал. Козырнул, ушёл. С ним ушли и караульные. Новожилов закурил. Проверил журнал. В два часа Котоваров сделал плановую перекачку, следующую надлежало исполнять в девять утра. Хорошо, что работаем в экономном режиме, подумал капитан. Остался бы насос на два часа на ходу без присмотра – полетел бы, как пить дать. Аварии на сточной воде мне сейчас только не хватает.

Снаружи, в отдалении, но не далеко, метрах в пяти от двери, в свете входного фонаря на фоне предрассветного сумрака, справа налево прошёл человек с головой в руках. Прошёл, как на экране. Вышел из‑за правого откоса двери – и скрылся за левым. Капитан разглядел всё отлично, но не понял, что̀ он разглядел. Он раздавил окурок об картошку, встал и повернулся всем корпусом к двери, приказав себе даже не моргать. Человек с головой в руках появился в экране дверной коробки снова. Потоптался, повернулся, шагнул. Теперь он уходил в темноту, спиной к капитану, уходил, не выпадая за пределы экрана двери. Шёл по льду медленно, как ходит по льду любой человек, вприскользь. Он был в одном сапоге, без тёплой одежды, в какой‑то мокрой рванине вместо штанов и вроде бы в футболке. У него совершенно точно не было головы на плечах. Там была только страшная рана на её месте. Но капитан не верил в живых мертвецов, и он испытал огромное облегчение, потому что всё понял. Дисбата негодяю мало. Шутник сядет в тюрьму за неосторожное убийство. Это как минимум. Надо только тихо.

– Ой! – воскликнул кто‑то рядом справа и шлёпнулся.

Капитан выскочил на порог, схватившись за откосы, чтобы не поехать. У стеклянного тополька, разбросав полные ноги, сидел на заднице лейтенант доктор Вяткин, дико пялясь сквозь чудовищные свои очки на человека без головы. До того свет фонаря уже почти не добивал – безголовый уходил через пустырь к забору. Неторопливо исчезал из поля зрения. Шинель вокруг Вяткина расплылась по льду, как полы плаща Татьяны Друбич по воде.

– Вяткин, вы его тоже видите? – спросил Новожилов.

– Ой! – сказал Вяткин и отшатнулся от капитана.

– Тише! Это я, я, Новожилов, – сказал Новожилов поспешно. Тут безголовый вдруг как‑то разом исчез, хотя рассвет издалека уже начал работу и было уже на дворе не темно, а мутно‑буро. – Я, капитан Новожилов. Вы видели сейчас безголового?

– Видел, а что это такое? Это шутки такие у вас в армии?

– А что же это ещё, доктор? Вставайте. Надо поймать. Ш‑ш‑шутника, с‑сука.

– Но головы‑то у него нет!

– Есть, но скоро не будет, – сказал Новожилов. – Я ему её откручу вот этими самыми руками. Я его сейчас тихо схвачу. Я его посажу, мразоту.

– Да там не спрячешь же голову, – сказал Вяткин, простирая руку в сторону скрытия шутника. – Негде же! Сразу же видно, что нет.

– Лейтенант Вяткин, встать! – рявкнул Новожилов вопреки самому себе. Он умел рявкнуть, хотя этого почти никто не знал. Вяткин не вскочил, но поспешно завозился и, хватаясь за скользкий тополёк, и воздвигся Пизанской, но башенкой.

– Лейтенант Вяткин, за мной!

– Хорошо, хорошо, иду, иду, – испуганно сказал Вяткин, успокаивающе кивая Новожилову и отталкиваясь от дерева.

Новожилов ринулся в погоню. У него был тяжёлый кулак, у него тяжело пылала душа, и он редко так хотел что‑то сделать, как поймать подонка и отпинать его сапогами. Тем более, что бегать сейчас невозможно, молодость ничего не решала, и упорство в преследовании неизбежно должно было привести к успеху. Светает, а глаза сейчас приглядятся. Главное разглядеть шутника – и потом уже не выпускать из поля зрения до последнего прыжка на плечи.

Вяткин честно следовал, и они оба скрылись в рассветной ноябрьской мути.

Примерно через десять минут к СПСВ‑2 прибыли Вадим Свержин по армейскому прозвищу Верная Рука и охраняющий его младший сержант Симонян.

Сломанная драгоценная, бриллиантовая и яхонтовая правая рука Свержина была в гипсе под шинелью, левой он рулил на бегу, а фотоаппарат с целой половиной плёнки был под шинелью у Симоняна, чтобы он (фотоаппарат) не замёрз. Проезжая по диагонали через плац (бывший как ё*****е зеркало, хотя несколько человек с ломами уже кучковались у трибуны, ожидая команды колоть и рубить) оба по разу грохнулись, но ни сломанная рука, ни фотоаппарат инвентарный номер 2071 не пострадали. Падение доставило мёрзнущей злой солдатне удовольствие, ржание и выкрики «э, давай, гуси, б‑бег‑гом, э‑э!» сопроводили Свержина и Симоняна до угла ЦИКЛа. Буквально все окна, выходящие на плац, были уже освещены, сиял прожектор над трибуной, отовсюду раздавались реверберации от боя ломов и скрежета лопат, но за ЦИКЛом, как было уже сказано, царили исконные сумрак и тишина.

Остановились, дыша и потираясь.