ZONA. Дилогия (СИ), стр. 89

– Товарищ капитан, э? – сказал Симонян и заглянул в кибитуху. – Фотограф доставил. Никого, слушай, – сказал он Свержину. – Куда ушёл? Здесь был. За‑*‑**‑сь! Бежали.

– Ара, объясни толком, что снимать? – спросил Свержин, тоже заглянув в кибитуху. – Чего меня дёрнули? Картошку жареную снимать?

– Э, что скажут, то и будешь. Сима приказал сюда, я доставил. Стой, жди. Придут, скажут. Тебя е**т вообще? Активный?

– Ара, не хами, а то я тебе кадык на дембель вырву. И поедешь.

Они были одни, Свержин был всего на полгода младше призывом, и Симонян не рискнул. Сплюнул, пробормотал «гуси оху**и», но невнятно и в пространство. Риторически, подумал Свержин. Я, типа, не расслышал. Не до того. Холодно‑то как!

Стояли, постукивали сапогами. Оба не курили. Начали замерзать.

– Слушай, как ты так стреляешь, кто научил? – спросил, соскучившись, Симонян мирно, предлагая small talk. На хрен Свержину не упавший.

– Никто не учил. Получается, – ответил Свержин. Чистую правду, в которую ни один человек здесь не верил, и получалось иногда уместное, как сейчас, издевательство.

Симонян фыркнул, но обличать, то есть хамить – не стал. Помаявшись, предложил:

– Э, давай зайдём, дверь закроем, ждём? Тепло будет, нагреется.

– Ты же сказал – «место преступления».

– Не я сказал, Сима сказал.

– Погоди, вон идёт... кто‑то, – сказал Свержин. – Что это?

– Э, я не понял! – сказал и Симонян.

К ним приближался лейтенант Вяткин. Собственно, устремлён лейтенант был не к СПСВ, он скользил, страшно спеша, мимо, в сторону казарм. И не просто он скользил, он волок за собой за ворот по льду тело в офицерской шинели, ехавшее легко и плавно. Увидев воинов, лейтенант долго тормозил, и затормозил.

– Помогите! – крикнул он странно звучащее в армии слово.

Свержин и Симонян кинулись к нему. Шинель у Вяткина была настежь, являя миру красный пуловер с оленями. Он тяжело дышал ртом, а шапки на нём не было. А тащил он бесчувственного Новожилова.

– Лейтенант, что случилось, а?! – спросил Симонян. Вяткин почесал пальцем глаз под очками. В замешательстве, что ли, думал, как объяснить ситуацию. Он был абсолютно гражданский человек – солдатам ничего объяснять не надо. Но он был гражданский, и он искал слова, а пока искал слова, он узнал Свержина.

– Вадим, ты почему не в санчасти? – спросил он, сразу забыв про распростёртого Новожилова.

– Симаков выдернул, сюда с фотоаппаратом приказал, – ответил Свержин. – Дежурный поднял. Что стряслось, Игорь Львович, что с капитаном?

(Симонян цыкнул зубом.)

– Да! Так, ребятки, – сказал опомнившийся Вяткин. – С капитаном ничего такого, он без памяти просто. Но бросать нельзя, простудится. Берите его и тащите в любое место, где тепло. И всех по пути – всех! – вдруг крикнул он, – всех, кого встретите, гоните по казармам!

– Э‑э, ц‑ц‑ц, лейтенант, что такое? – сказал Симонян, расплываясь в улыбке. – Ты пьяный, что ли? Куда гнать, кого, зачем?

Тут Вяткин отколол поразительную штуку. Он выпустил воротник Новожилова (мягко опрокидываясь на спину, капитан всхрапнул), подошёл чётким шагом, словно сапоги были шипами подбиты, к Симоняну, вкатил ему с размаха справа сочнейшего леща, взял за грудки и дёрнул на себя. И пролаял ему прямо в носастое рыльце таким тяжёлым хриплым басом, что ошеломлённый Симонян, держась за щеку, присел, повиснув на руках толстого рыхлого детского доктора очкастого только что с дивана у мамы:

– Выполнять боевой приказ, товарищ младший сержант!

– Так точно! – просипел Симонян. Вяткин бросил его и Симонян упал на задницу. Свержин никак не мог вернуть на место свою челюсть. Он мог скорее представить, что Вяткин исполнит перед ними китайский танец, убеждая их подчиниться, чем вот такое.

– Выполнять приказ, – повторил Вяткин отрывисто, запахивая и застёгивая шинель. – И, Вадим, сразу же позвони дежурному по части. Чтобы к забору, вот туда, – он показал, – правей столовской мусорки он и сам прибыл, и кого‑то из офицеров взял с собой. Только офицеров! А лучше самого Симакова! Я там их встречу. И по всей части чтобы приказ: солдатскому составу по казармам сидеть, никому не выходить. Бегом!

Свержин и сопящий Симонян подхватили Новожилова за рукава и поволокли. (Одной рукой Вадиму оказалось нормально волочь, тяжесть капитана сделала его на льду устойчивым.)

– Стоять! – приказал вдруг Вяткин сзади. Впрочем, уже как‑то не так приказал, сбавились, упали у него обороты. – Вадим!

Они остановились. Обернулись.

– Да? – сказал Свержин.

– Так ты с фотоаппаратом вот сейчас? – спросил Вяткин.

– Да, – ответил Свержин.

– А вспышка, – Вяткин показал при помощи пальцев фотоаппарат и вспышку, – есть?

– Какая тут, на хрен, вспышка, товарищ лейтенант? – сказал Свержин. – Лампа в клубе, от розетки.

– Ах ты как нехорошо... – сказал Вяткин, расстроившись. – Жэпэо [24], а не Красная Армия. Ну, хорошо. Выполняйте приказ, а ты, Вадим, знаешь, что, ты обязательно... Куда вы его потащите, что̀ здесь ближе? ЭТР, авторота? Там и будь, никуда оттуда, и фотоаппарат наготове. Сиди и жди. Я тебя оттуда вызову. Фотографировать придётся.

Проговорив всё это, Вяткин повернулся и осторожно побежал обратно к забору, или откуда он там тащил капитана.

– Них‑х*я себе лейтенант ох**л, да? – сказал очарованный Симонян вслед ему.

– Потащили давай, ара, – сказал Вадим.

– «Давай» мне не скажи, а! – сказал Симонян незлобно, и они потащили.

Как раз в этот самый момент кольщики льда и обнаружили на Бродвее, недалеко от памятника ракете, сделанного из настоящей ракеты, труп помощника дежурного по части старшего лейтенанта Паланкина, доброго приятеля Димы Негуляева. Того самого Негуляева, впоследствии первого разведчика, одного из первых военспецов, одного из самых уважаемых в обществе трекера.

И как раз в этот момент в своей каморке, в пятнадцати километрах к северо‑востоку от «девяносто первой», территориально в Волгоградской области, проснулся капитан Кирилл Житкур.

Проснулся тяжело, необычно, от мерзкого шевеления в животе, будто задвигался там нервный зверёк, живой мёртвый суслик, иногда снившийся ему и ежедневно занимавший мысли наяву.

Житкур смахнул с себя простыню и сел на топчане, растирая голый живот. В каморке на уровне лежака было сухо‑тепло от небольшого тэна, за ночь вода из миски на столике, прибитом к стене рядом с дверью, испарилась. Когда‑то каморка была пищевой кладовкой для роты охраны, в ней до сих пор пахло больными мышами. Пол, украшенный куском линолеума, был всегда ледяной. Житкур нашарил чуньки, ногой помогая ноге, влез в них набосо. Потом открыл глаза. Из коридорчика пробивался в щёлку приоткрытой двери свет с кухни. Но было тихо, никого в домике не было, не было и во дворе, что‑то двигалось лишь на самом пределе чутья Житкура, под землёй, в бункере, живое и дохлое.

Он взял со столика квадратный будильник, ненужный ему в принципе, но служащий памятным артефактом, и, утопив кнопку, обезвредил звонок. Вошёл в кухню, напился тёплой водой из термоса и поставил чайник на старинный керогаз, гордость Зубарёва. Со скоростью трусцы оправился в пристроенной к заднему крыльцу домика банно‑туалетной сарайке, обитой изнутри толем, отметив, что пора уже зачем‑нибудь ехать в Москву: всего один рулон туалетной бумаги остался на полке. Умылся на кухне, где от керогаза стало почти жарко, насыпал кофе в кружку три ложки, смешал с сахаром, залил кипятком, взболтал ложкой над керогазом до второго вскипания и с пылающей кружкой направился в пультовой закуток, пить кофе и смотреть на шедевр ручной работы ведомого лишь покойному Андрею Витальевичу умельца – фанерную сводную индикаторную панель от всех четырёх «Радианов» и двух «Алтаев», охраняющих первое и третье «Поля» и захватывающих южную часть второго. Ни одного обрыва, уже полгода ни одного обрыва, и всего два срабатывания за ночь. Или сайгак, или опять безумец Улима на своём жутком мотоцикле пытался прорваться в контролтируемую зону искать очередную загулявшую овцу. Житкур вздохнул, записал в журнал необходимое, выпил кофе и пошёл одеваться к себе, а потом пошёл топить «голландку» в большую комнату, предварительно позвонив куда надо по поводу отработки срабатываний.