ZONA. Дилогия (СИ), стр. 87

Входить внутрь без свидетелей Новожилов сразу запретил себе. Всё здесь было неправильно, противно и уставу, и бытованию, – что‑то здесь произошло, и наверняка беда.

Новожилов повернулся к Симоняну и вполголоса, но очень страшно, приказал ему бежать – и бежать б‑е‑г‑о‑м – в караулку, с требованием прибыть к СПСВ‑2 лицу поответственней. В караулке, как точно знал Новожилов, заседали над связанным и воющим нечленораздельное про шайтана горским стрелком, судя и рядя что ж такое приключилось безутешный начкар, замначальника особого отдела подполковник Симаков, и лейтенант доктор Вяткин, зам начальника санчасти [20]. Вот самого Симакова Новожилов и рассчитывал заполучить. Начкару не положено покидать, а Ватсон есть Ватсон, кто его куда одного пошлёт.

Вдохновлённый, Симонян убежал, скользя и размахивая для равновесия руками. Новожилов остался охранять место предполагаемого происшествия. Снаружи. Старый, опытный, побитый, следующий летом на пенсию капитан так и подумал: «место предполагаемого происшествия» и «охранять снаружи».

Ещё не светало, чувствовался в пространстве лишь слабый намёк, что утро подступает. Постукивая сапогом о сапог на пороге кибитухи, Новожилов вдруг заметил следы, на которых он, собственно, и топтался. Мороз бил очень сильно, ночные лужи на вчерашнем гололёде схватились намертво, вымерзли до сухого. И вот на выстеленном вкопанным белым кирпичом «прихожем» язычке перед входом (тут всегда скапливалась во время дождя очень полезная лужа, её надо было вычерпывать), между клумбой и квадратной огородкой чахлого тополька замёрзли глубокие следы босой ноги и ноги в сапоге, расположенные носками ко входу так, будто следящий стоял перед дверью, как сейчас стоял и сам Новожилов. Кто‑то босой на одну ногу наступил в замерзающую кашу перед входом и постучал. А когда дверь открыли, переступил вправо, на опилки клумбы, давая двери открыться, а потом один раз шагнул босой ногой вперёд, и вошёл в кибитуху.

По следам это было ясно видно, как днём газету зрячему.

Новожилов что‑то пробормотал себе под нос. Что – осталось неизвестным. Наверняка ему было что сказать. Ничего хорошего. Он был не вооружён, у него не было даже фонарика.

Зато Симаков явился с охраной – двумя караульными отдыхающей смены. Подполковник, которому солдаты даже прозвище боялись дать [21], именно прибежал. ЧП есть ЧП.

– Что тут у вас, Новожилов? – спросил Симаков. Он даже не запыхался. Он был худой, среднего роста, с глазами‑точками на лисьем лице человек лет тридцати пяти. Он был очень серьёзный недобрый человек из особого отдела. Пожилой капитан, как и все в части, его опасался, без крайней нужды не поминал всуе, но сейчас было не до того.

– Я *** его знает, товарищ подполковник, – озабоченно и выверено начал Новожилов, – но моего дежурного на посту нет. И всё замёрзло, видите? Дверь была открыта. Настежь. И давно. Я не входил. Боюсь, у нас и тут ЧП.

Симаков впервые в истории человеческой цивилизации выматерился в голос на людях. (Был у него такой понт, стиль – не материться [22].) Наступив на таинственные следы, он прошёл в кибитуху. Противень с картошкой, обычно сразу же в любой ситуации вываливаемый на пол, трогать он не стал. Приблизился к калориферу, поводил над ним рукой.

– Не работает, – сказал он. – Выключен. Что тут происходит, товарищ капитан?

– Дверь была настёжь, – потворил Новожилов, по‑прежнему из‑за порога, с улицы. – Не могу знать.

Караульные тёрлись за его спиной, выглядывали. Новожилов подумал почему‑то, что лучше было бы солдат прогнать. Но ничего не сказал об этом.

– А люк так и был закрыт? – спросил Симаков, указывая на очень хорошо знакомый ему квадратный люк в забитом бурым кафелем полу. Новожилову люк был тоже великолепно знаком, правда, по другим причинам, строго профессиональным. Он был классный специалист, и заглублённую насосную станцию не рассматривал исключительно в виде тайника для запрещённых предметов и\или шпионского оборудования.

– Так точно, – сказал Новожилов. – Я вообще не входил без свидетелей, товарищ подполковник.

Симаков глянул на него со странным выражением одобрения, насмешки и понимания одновременно.

– Верное решение, товарищ капитан. А ваш младший сержант был не в счёт, удивительно. Не свидетель.

– Яйца у них выросли, а мозги – нет, – сказал капитан спокойно. – Так что да, мой младший сержант не в счёт. Подозрение плохое у меня, Сергей Сергеевич. Видите – сапоги. Куда он пошёл, как? В тапочках, что ли?

Симаков кивнул, как в кино фашисты приветствуют, резким наклонением головы.

– И даже не в тапочках. Вон один тапочек валяется. Вы проходите, товарищ капитан. Будем открывать. Караульные, на месте!

– Есть, есть, – вразнобой ответили тихие и послушные караульные – старослужащие.

Новожилов вошёл, покосился на ходу налево: действительно, под вешалкой с висящими на крючке бушлатом и ремнём Котоварова, валялся чёрный шлёпанец с номером. Новожилов покачал головой. Симаков уже возился над люком, цепляя рукой в перчатке блестящее кольцо. Свет в насосной включался рубильником на стене, каковой рубильник сейчас закрывали сапоги Котоварова. Оба сапога. Оба. Новожилов снял их с кирпичного бордюрчика, поставил аккуратно в сторонку, и включил рубильник, а Симаков в этот момент рванул за кольцо, и крышка люка грянулась об стену.

– Трах‑тарарах‑тарарахище в пень, душу, гриву и грёбанную карусель! – сказал Симаков. Потом отступил и выпрямился, давая место капитану. Снял шапку, вытер перчаткой лоб. – Вот ваш дежурный. Полюбуйтесь, товарищ капитан!

В восьми метрах внизу, в свете двухсотваттной лампочки, прямо под лестницей, в позе, допускающей лишь одно толкование, лежал изломанной куклой Котоваров. В одном тапочке, в шапке, положенном по сроку службы свитерке со споротым воротом, в лопнувших на заду по шву бриджах. Спиной и лицом вверх. Сразу представилось как он нырнул в люк вниз головой. Восемь метров. Нырнул – и не вынырнул. Руки Котоваров держал как бы «по швам», но в правой руке сжимал почему‑то тетрадку. Обычную тетрадку за две копейки с розовой обложкой.

Не на что тут было любоваться. Тут надо было садиться и матери письмо писать. Опять. Большинство не пишут, но Новожилов всегда писал. «Ваш сын был отличным специалистом и отличным товарищем. Товарищи его уважали».

– Надо вызывать следователей и военного прокурора, – сказал Новожилов и, кряхтя, разогнул спину. Ему не в новинку было терять солдат, но одновременно со скандалом на втором посту гибель несчастного мальчишки была – перебор. И жаль парня безумно, он был толковый, он был молодой, но не он первый, не он последний.

И себя жаль.

Но вот в чём дело: теперь, когда всё вроде бы разъяснилось, предчувствие беды не исчезло, но усилилось. Беда ещё не вся случилась. Капитана жгуще беспокоили следы на пороге, он только о них и думал. Тут был ещё кто‑то. Если бы Котоваров лежал в одном сапоге – было бы объяснение. Так почему‑то казалось. Жалко мальчишку, но беспокоиться надо о живых. Именно так капитан и подумал – «надо о живых беспокоиться».

– Следователей, прокурора! Как их, ******* в рот, вызвать? – сказал Симаков сквозь зубы. – Гололёд такой! Командир‑то приехать не может, звонил я ему, там сводка по погоде такая... Приказ по полигону о погодных условиях, в общем. Только к обеду обещают дорогу разбить техникой. Вертолёт, что ли, гнать? Зачем, товарищ капитан? Тоже мне, событие. Солдат в яму упал, шею свернул. Ну, получите взыскание. Там у нас стрельба на складе вооружений, а вы...

– Надо хотя бы всё сфотографировать, как оно есть сейчас, – сказал Новожилов серьёзно. Симаков уставился на него, задрав реденькие брови свои.

– Да зачем, Владимир Михайлович? – спросил он тихо. – Несчастный случай. И погоны сохраните, начальник тыла давно сказал, что больше вас мучить на позволит, и уволитесь майором. Я буду «за».