ZONA. Дилогия (СИ), стр. 86

– Слушай, давай вместе пойдём, а, – сказал он ещё раз.

Голова была очень круглой. Шайтан держал её снизу, запустив пальцы в мясо, внутрь шеи.

– С‑с‑с‑сёма‑а‑а‑а... – сказало Что‑то. Откуда‑то рядом. Не головой сказало. Не вывернутыми губами головы. Зубы там гнило блестели, но голос не оттуда шёл, короче.

– Э, не скажи так страшно, пойдём лучше, убьём всех, потом иди, – сказал Заур.

– С‑с‑с‑сёма‑а‑а...

– Слушай, давай, это, короче, какой Сёма, я Заур, брат!

– З‑зёма‑а... Х‑х‑ханверт, тетрадка ес‑с‑сть? Пис‑с‑смо... – явственно проговорило Что‑то вроде бы прямо в ухо и сзади, чуть ли не под капюшоном Заура помещаясь.

Заур молчал.

– Зёма, тетрадку, конверт, ручку дай, письмо написать надо.

Грянул скрежещущий школьный звонок телефона на стенке кабины. По этому звонку оборвался дождь, резко усилился мороз, а Заур потерял сознание и закричал. Сознание он потерял навсегда. Больше он ничего никогда не помнил, больше ничего и не видел, но это нельзя назвать зрением, памятью, воспоминанием, сном или бредом. Лицо головы шайтана. Оно, короче, просто стояло перед ним, целиком, как в зеркало смотришь сблизи. А чтобы оно не укусило, надо было на него кричать. И Заур отныне лишь кричал: «Шайтан, шайтан, шайтан!» Это отлично работало, а когда надо было попить или покушать, когда вставляли в рот кружку или ложку то шайтан ждал, не нападал. Нормально так.

Крича, Заур не запоминал, как шайтан, отчаявшись добиться от Заура толку, ушёл куда‑то, как, крича, справился Заур с автоматом и выключил предохранитель, как звонил и звонил телефон, отвлекая Заура от крика, и как Заур убил этот телефон, ловко переведя на одиночный огонь, как страшно орал, отвлекая Заура, издали разводящий, обещая то дизель, то расстрел на месте, то отпуск, как Заур, крича на шайтана, стрелял в разводящего одиночными, разумно, прицельно, экономя патроны, и когда‑то потом, когда уже было тепло и сытно, он, наконец, добился, что лицо мертвеца начало улыбаться и перестало давить, и теперь можно было кричать не зло, короче, и не от ужаса, а ласково, по‑братски кричать... «Шайтан, шайтанчик!»

Ни в кого спятивший на посту рядовой Аткалаев не попал. Сначала разводящему, вызванного перетрусившим Симаевым, просто повезло, Аткалаев первым выстрелом промазал, а от дальнейшего огня было где укрыться: повредить полукруглые пеналы изделий пули АКС не могли, за их штабелями и спрятались, и, когда у придурка кончился второй магазин, кончилось и это конкретное приключение в карауле.

Так поначалу решили трясущийся от шока начальник караула капитан Ломакин и дежурный по части майор Кошатин, прибежавший в одном кителе и расквасивший на гололёде по пути нос, и даже серьёзный человек подполковник Симаков, ответственный старший офицер, так поначалу подумал, прибежав следом и вникнув. Неприятное стандартное ЧП, солдат е****ся. Однако за стандартными общей суетой и общей боевой тревогой, никто поначалу (то есть до утра) не заметил остальных событий. Нет, не так, вру.

Одно (событие) заметили, точней, услышали его на самом деле сразу. Многие были разбужены не отдалённой (до ближайшей к складу вооружений массово обитаемой точки – казарме автороты и первой батареи – через безлюдное нефтехранилище, котельную, опечатанное здание ЦИКЛа – было почти шестьсот метров) стрельбой из «калашникова». На посту электриков (в торце здания штаба дивизиона), в казарме второй батареи и ЭТР хорошо были слышны три или четыре тупых щелчка ПМ, раздавшихся совсем близко, буквально как бы через стену, во дворах. От этих пистолетных выстрелов в упомянутых скоплениях людей многие проснулись, но спросонья про них никто сразу не подумал, потому что начал свой бой Аткалаев, а буханье «калаша» даже и не очередью повнушительней плевков «пээма», ну и по ходу дел, строясь, осматриваясь и матерясь, забыли про них вовсе. И вспомнили только утром, около половины седьмого, когда в кустах на центральной аллее части (ведущей от клуба к офицерской столовой) бригада выгнанных из ЭТР на холодок делом заниматься кольщиков льда наткнулась на труп помощника дежурного по части старшего лейтенанта Паланкина [15].

Во время тревоги мимо него наверняка пробежало туда и сюда достаточно народу, и в строю и вразнобой. Но что‑то такое случилось с Паланкиным, что он в кого‑то выстрелил трижды‑четырежды, а потом лёг на мокрый молотый керамзит дорожки и рядом с фонарным столбом заполз под куст, так, что только каблуки его сапог были на свету фонаря. Заполз, спрятался и умер в укрытии, вкопав лицо в ледяные опилки на клумбе, подвернув под себя руку с опустошённым на треть пистолетом.

Потом ударил мороз и стушевал его с окружающим, покрыв тем же ледяным блеском.

(Когда, уже к вечеру следующего дня, лицо молодого человека очистили от опилок и грязи, его отказывались узнавать, гримаса на нём застыла чудовищная. Возникло даже подозрение, что в форме и с документами старшего лейтенанта кто‑то другой – Паланкин был брюнет при жизни, а у трупа волосы были белыми. (Позже, пару недель спустя проницательный подполковник Фролкин, человек культурный и с широким кругозором заместитель начальника политотдела, сострил: «Был у нас свой маленький Чернобыль [16], есть у нас теперь и свой маленький сэр Чарльз Баскервиль». Шутку эту никто не понял, кроме начальника политотдела полковника Смертина, Бати, который и влупил за неё остроумному Фролкину месяц казарменного положения. Наказав, впрочем, не столько Фролкина, сколько солдатский состав.))

Смерть Паланкина была событием печальным, трагическим, загадочным, но ни малейшего налёта потусторонности сама по себе на себе не несла. Однако раньше обнаружения Паланкина произошло вот что.

На час‑полтора раньше [17], на самом деле. С пяти с чем‑то утра командир ЭТР капитан Новожилов, оставшийся в ещё четверг ответственным по роте и, соответственно, застрявший из‑за гололёда на все выходные, вдохновляемый общим для всех ответственных офицеров и прапорщиков ощущением внезапного служебного пиз***а и аврала после стрельбы, проверял свои службы. Из канцелярии роты он прозвонил электриков, прозвонил водокачку, прозвонил комендантов всех пяти «демократических» казарм Южного городка, дозвонился даже до коменданта гостиницы «Восход», но в котельную дозвониться не сумел и, прихватив с собой «для связи» младшего сержанта Симоняна, разжалованного за глупость в «вечно припаханные» замкома первого взвода, отправился руководить на местах. В грохочущую котельную пришлось ломиться, и о боевой тревоге котельщики во главе с прапорщиком Камневым (хотя вся стрельба происходила максимально близко к котельной) узнали от Новожилова. Новожилов взъ***л котельщиков и построил, и приказал белить потолок, пока он лично не отменит это. Затем он дошёл до бани, открыл её своим ключом, обследовал на предмет несанкционированной душевой, а потом, срезав наискосок через пустырь и мусорку, по скрасившему бугры ледку докатился на подковках до кирпичной шляпной коробки СПСВ‑2. Симонян отставал, но ни разу не упал, его кривые короткие ножки были словно предназначены для цепкого скольжения. Да и дождь давно перестал, мороз был такой, что и в воздухе похрустывало.

Трёхэтажная громада ЦИКЛа заслоняла это глухое местечко на самом краю части от фонарей на плацу. Было темно, но над входом горела лампочка в стеклянном колпаке, и Новожилов увидел, что дверь в помещение дежурного, к которому (помещению) официально прикипело название «кибитуха», открыта настежь.

Новожилов затормозил по льду, и далее начал двигаться осторожно, опасливо, жестами держа Симоняна в тылу. Открытая всем ветрам и офицерам дверь солдатской «нычки» [18] сама по себе невозможна, а уж при такой погоде... Здесь тоже что‑то случилось. Картошку жарят, как минимум.

Под потолком кибитухи горела скудная жёлтая лампочка. Её слёзок вкупе с сиянием лампы над входом было достаточно, чтобы с порога Новожилов разглядел, что дежурного, слесаря‑наладчика рядового Котоварова в кибитухе нет, что на столе стоит таки противень с замёрзшей и почти нетронутой жареной картошкой, и раскрытый дембельский альбом тут же, и банка с замерзающим чаем вухлитровая, и баночки с ПВА, и акварельные причиндалы, и пачка фотографий, и десяток зубных щёток [19] с разноцветной щетиной в стакане, а над выключенным калорифером, на покрывшемся инеем стенном выступе сушатся сапоги с навёрнутыми на голенища портянками.