ZONA. Дилогия (СИ), стр. 85

Всё видел Заур Аткалаев. И он стал старый, вялый и больной, беспомощный и как побитый, но он всё видел и видел шайтана, всё видел и видел и видел, и не мог не видеть его, и он состарился, короче, не как хороший, уважаемый старик, а как плохой старик, русский, слабый. Старик без лица, старик без потомков. Никто не заплачет, никто не придёт на соболезнование.

Нет сильных, в одиночку стоящих перед шайтаном. Только праведники в одиночку сильны перед шайтаном.

Заур Аткалаев не был праведником, и он был один. Со второй вышки, на которой стоял дембель пид****с Симаев, известный шестёрка подполковника Симакова, шайтана видно не было, она (вышка) была в двухстах метрах через территорию склада вооружений наискосок... Да п***й на Симаева, короче. Кровь в Зауре Аткалаеве так сразу остыла, как на утюг прыснули изо рта. А когда остывает кровь в человеке? Ц, не знаешь. Когда человек стареет кровь остывает у него. А когда он умирает, она тогда остыла уже, понял, короче? С каждым шагом шайтана Заур старел. Один шаг шайтана босой ногой – десять лет проходило в душе Заура. Шайтан приставлял ногу в сапоге – ещё десять лет, короче. Не испугался он, а состарился. Потерял яхь, уронил лицо, короче, честь потерял, ещё раз вам говорю. Стал отражением шайтана, сам стал шайтан, понялэ‑э?

Шайтаны идут на запах труса, на запах шлюхи и на запах маленького ребёнка. Заур Аткалаев знал, что шайтан идёт прямо к нему, но не понимал, идёт к нему как к трусу, как к ребёнку или как к шлюхе. И было неважно, что между шайтаном и ним забор с колючей проволокой, а он, Заур, ещё и на вышке стоит, и автомат у него, и плащ у него брезентовый непромокаемый. Для шайтана это всё тьфу, по**й ему, неважно, короче.

Ясно, короче, он давил на спусковой крючок, и целился, но сами по себе руки у него стреляли и целились. А Заур умом забыл и про автомат, и про палец, и про предохранитель, короче, про всё вообще забыл. Шайтан сосал его душу, пил его кровь, еб** его мозг. Ты бы не забыл про оружие, когда к тебя мертвец без головы идёт?

Забыл бы я? Ц, не знаю, короче.

…Шайтан добрался до забора, и было уже ясно, что идёт он не прямо к Зауру, а чуть мимо него. Видимо он шёл по своим делам, не к Зауру конкретно. Но это не легче, увидевший шайтана уже проклят. Где‑то между составляющих сейчас Заура старости, вялости и беспомощности реяло нечто – не мысль, а эмоция, – повелевающее ему, сыну Заура и внуку Вахида, – открыть, наконец, огонь, броситься, наконец, в смертный бой, чтоб хотя бы умереть, а не мучиться сто лет и ещё тысячу, ведь жизнь всё равно закончилась, к этому ведь всегда нужно быть готовым, как мужчине, короче. И Заур Аткалаев до сегодняшнего уверен был, что он готов. Но он не был.

Ты вялый больной безликий старик, так говорила сейчас ему его про̀клятая душа, пытаясь обмануть самое себя, договориться с собой, уговорить, оправдаться. Я просто старый больной старик, твердила она, я не ничтожный трус, моё лицо со мной. Я просто старый больной старик, я не ничтожный трус, моё лицо со мной... Я просто старый больной старик, я не ничтожный трус, моё лицо со мной... вот оно, смотрит на меня из рук безголового. Из меня смердит трусость и грех, я старик, шлюха и ребёнок, и сейчас моё потерянное лицо выдаст ему меня, и он придёт меня сосать. Возьмёт меня в рабство. Возьми меня в рабство. Я буду верно тебе служить.

Труп с головой в руках топтался у забора – в пяти метрах от Заура. Чтобы продолжать видеть его Зауру приходилось перегибаться через перила, высунувшись в бойницу. Потоптавшись, труп положил голову на лёд, на ухо, стриженным облезлым в рваных до кости складках затылком к Зауру. (А так важно было рассмотреть лицо головы, может быть, оно ничего, не злое!) Труп принялся ощупывать забор.

Крошка от зубной эмали наполняла зауров рот. Сквозь стук дождя по шапке и сзади по брезенту ему слышался скрежет когтей по бетону. Труп поднял свою голову, перекинул её через забор, через забор и через проволоку. Не было никаких сомнений, что, если он ничем не видит, то чем‑то волшебным всё знает и чует. И про Заура тоже, короче, знает. Знает он про Заура, но, короче, как про муху про Заура знает, сидит на стене рядом муха, ну и что, короче, муха ведь.

Голова, вращаясь, сверкнула в полёте, брызги отлетели от неё, летящей, и с деревянным стуком она упала в лужу на ледяной асфальт внутри охраняемой территории склада вооружений.

Труп, ничем теперь не обременённый, очень естественно подпрыгнул, ухватился за верх забора, подтянулся, как сильный молодой, забросил ногу в носке, подтянул колено. Не‑ет, двигался он не как мертвец, конечно, не как в кино на одной из тринадцати кассет, принадлежавших семье Аткалаевых, богатой, уважаемой в городе семье. (Было четырнадцать кассет, но про одну из них, плохую, узнал дед, специально приехал, отобрал у отца и спалил в тазике на балконе. Сто двадцать рублей та кассета стоила. А потом два дня сидел у телевизора, проверял остальные, ругался.) Не ковылял, короче, шайтан, не шаркал, нормально так двигался. А вот на проволоку внимания он не обращал, как мертвецу и полагается, проволоки не боялся, боли не чувствовал, кожи не жалел. Заур видел, как ломался дециметрами лёд на проволоке, как колючки впивались в мёртвую плоть, как резали бескровными полосами предплечья, раздирали гнилой вшивник, и как труп справляется, голыми ладонями отминая проволоку от себя, отцепляя от плоти колючки, чтобы не мешали, короче.

И вот шайтан стоит на заборе, коленями опираясь на провисшую проволоку, как будто отдыхая. А на самом деле показывая себя своему верному рабу, являя ему свою мощь, заставляя раба любоваться собой, своим равнодушием к боли. С равновесием у шайтана был порядок, хотя одежды теперь на нём, считай, и не было, на заборе он стоял свободно, будто на земле.

Постояв так, шайтан перенёс ноги своего трупа через проволоку и упал всем его телом вперёд, за пожарный ящик с песком. Теперь шайтан был на охраняемой территории официально.

На проволоке остались свисающие ошмётки плоти и мокрые тряпочки.

Тут Заур Аткалаев впервые за целый прошедший век перевёл живое ещё дыхание, проглотил острую кашу во рту, сел, где стоял, и, уже не опасаясь привлечь шайтана звуком, заскрёб по стальному полу каблуками, забивая себя в угол кабины, выставив перед собой автомат, но не как оружие, а как последнее препятствие. Плащ мешал бешено. Сверкал трассерами дождь на фоне зимнего пространства в освещённых проёмах бойниц и двери. Внизу, под вышкой было тихо. Не тихо было, короче, дождь шумел, но шайтана не было слышно. И Заур подумал.

Не подумал, короче, а понадеялся, что пока ничего ещё, может быть, не потеряно. Что минул его шайтан, не обратил на муху внимания, или лучше так, понял праведность Заура и пошёл себе, куда ему, шайтану, надо, не стал связываться. А значит. Никто не видел позора? Никто. И не надо никому знать про него. Хотя бы пока, короче. А явится шайтан снова, будет аргумент: ц, не выдал я тебя, о нечистый, прошлый раз, не помешал, ну и, короче, давай поговорим как мужчины, о деле.

Зазвякала одинокая подковка на прутьях стальной лестницы. Шайтан поднимался на вышку.

У Заура Аткалаева лопнул сосуд в глазу, и он навсегда забыл родной язык.

– Слушай, эй, короче, давай договоримся, а! – заскулил он, бешено дёргая на себя спусковой крючок. – Эй, слушай, короче, куда ты идёшь – я первым иду, всех убиваю, кто увидим, нормально дойдём, слушай, а‑а?

Над растянутым коленями подолом плаща и над стволом автомата появились голые бескровные плечи и влажный зрачок позвонка в полутьме раны. Стоящего на ступеньках шайтана можно было легко пнуть каблуком, можно было ткнуть компенсатором, но шевелиться было нельзя, ни в коем случае, ни за что. Шайтан поднял свою голову, отвёл её щекой ствол автомата в сторону и приблизил её к лицу Заура. Теперь Заур не хотел видеть лица шайтана, но теперь ему пришлось. В темноте под крышей кабины мёртвая голова была неузнаваема, Заур понял лишь, что глаз у неё нет, под опухлыми приспущенными веками – дыры. Вроде бы были ещё усики. Ничем могильным или гнилым не пахло. В общем, всё было не так уж противно, можно выдержать, и предложение помочь добровольно и самому Зауру нравилось, на месте шайтана он бы согласился.