Регистрация, стр. 46
И то, как Марина старательно его вела в этом танце подальше от краешка, заставляло Максима все время об этой черной дыре вспоминать. Ульяна все сидела у себя в комнате, но он не хотел спрашивать про нее, не хотел призывать ее в кухню. Пусть как будто сегодня это не сегодня было, а позавчера, до ее приезда в их жизнь.
Но вот все котлеты были пережеваны, вот забрала Марина у него пустые тарелки, вот принялась загружать посудомоечную машину аккуратно, не грохоча — и вот от нее, не оборачиваясь к Максиму, она сказала:
— Ты представляешь? У Ульяны в госпитале вымогают взятку.
Он помолчал, а Марина все ставила тарелки, ставила: аккуратно, большие отдельно, маленькие отдельно, кружки в верхнюю секцию, вилки-ножи в специальную корзиночку. И, хотя виски уже взял Максима к себе на ручки, уже начал его ласково качать-баюкать, он через накатывающую сладкую дремоту увидел сначала одну железную детальку, из которой Марина предполагала скрутить вечерний разговор, потом другую, а потом третью.
— Представляю, — хмыкнул он. — Как-то примерно так я себе все это и представляю.
Стало свинчиваться в понятную конструкцию все это: и виски, и котлетки, и разговоры ни о чем, все эти предварительные ласки; начала проглядываться сочиненная Мариночкой драматургия вечера. Стали края ямы осыпаться, как ловушка муравьиного льва. Максим отодвинул бокал.
— И сколько просят?
Первое чувство было такое: торжество. Торжество от того, что он оказался прав — и вчера, и вообще. Заманивают, перемалывают, калечат, а лечить соглашаются только за деньги — за те же деньги, которыми и соблазняли. Не откажешь в изяществе. Почти безотходно — только отрезанные руки-ноги на помойку. Вот тебе и точка во вчерашнем споре, жизнь сама поставила.
— Миллион. А у нее денег всего осталось двадцать шесть тысяч.
Что просят не у Ульяны, а у них с Мариной, Максим понял сразу. Конечно, сначала прижало — чисто рефлекторно, такой просто спазм малодушия случился, но Максим его, едва успев его в себе услышать, переборол. Он тех, кто был его слабее, жалел — и часто жалел деятельно. Деньги были немаленькие, но для них не последние. Вдохнул, выдохнул, разжал кулак.
— За что? За операцию? — спросил он. — За реабилитацию?
Ее еще можно было пожалеть, Ульяну. Можно было простить ее. И именно потому что государство ее пыталось расплющить, все у нее отобрать, и нужно было протянуть ей руку, вытащить из-под катка. Он вспомнил, как почти сумел полюбить ее вчера, до перепалки из-за телевизора. И ладно с ним, с миллионом. Ну, миллион. Десятка евро, чуть больше. Можно дать, и ничего взамен просить не надо — просить чего-то в ответ мелочно, недостойно. Должны же мы чем-то от них отличаться, в конце-концов.
— Это не за лечение. Ее не расписывают без взятки.
— Что?
— Отказываются регистрировать брак.
Его это озадачило: с какой стати вдруг за брак миллион? Нерыночная была какая-то цена. За жизнь можно столько просить, а за свадьбу?
Марина наконец повернулась к нему лицом — отрешенным. Максим хмурился, но подсказок не спрашивал. А она ждала, что он сам поймет.
— Он плохой совсем, может умереть, — продолжила она все-таки. — Хотя у нее вообще-то есть право в тот же день, как подались, зарегистрироваться. Для участников СВО такой закон есть...
— Прости, что? — Максима обожгло это прямо. — СВО? «Эс-вэ-о»? Мы это так тоже теперь будем называть, да?
— Не придирайся, Максим. Это их юридическая формулировка... Ну как ты хочешь, чтобы я сказала? Участники военных действий?
— Это не юридическая формулировка, Марина. Это пропагандистская формулировка. Мы же с тобой обсуждали это, ты не помнишь? И не раз.
— Я помню, — она закатила глаза. — Я помню, да. Что они нас принуждают называть это «СВО», потому что через язык программируют сознание... Разрешают обсуждать это только в установленных ими терминах... Заставляют принять это... Маркируют нас... Делят на своих и на чужих... Проверяют на лояльность. Потому что, если мы соглашаемся называть войну «СВО», то мы как будто уже принимаем ее нормальность. Так? Все правильно? Максим, можно ты дашь мне досказать?
— Я дам тебе досказать, если ты будешь называть войну войной.
— Хорошо. Участники войны.
— Спасибо, — цыкнул Максим.
— Ну и вот... Ей вчера отказали, сослались на занятость, а сегодня уже взятку требуют. Просто вымогатели какие-то! — Марина поглядела на него ищуще.
И вот тут дошло, дошло и накрыло. Все проявилось. Был у него в детстве случай, когда родители его в кукольный театр привели, в Образцова. И в какой-то момент свет так неловко упал, что у марионеток все лески блеснули.
Максим поковырял ранку на скатерти, пытаясь себя удержать, пытаясь не сорваться во вчерашнее. Не получилось.
— А! — протянул он. — Так она жениться сюда, что ли, приехала?
— А что тут такого? Она беременна, Максим! Приехала, да. А что ей остается делать?
— Понятно.
Он взял стакан, отхлебнул. Ледышка мелко звенела о стекло. Рука дрожит, понял Максим.
— То есть, это в гробовых все дело?
— Максим...
— Ну ты красиво все это обставила, Мариночка.
— Неправда! Я тебе все честно, Максим! Ты же знаешь, я ненавижу манипуляции...
— Ладно. Ладно, неважно.
— Нет уж, давай. Я могла бы, между прочим, сама пойти и снять, со своего счета. Но я решила, что это будет нечестно... Неправильно. Такие решения мы должны вместе...
— Вот именно! — заорал он. — Вот именно! Такие решения! Ты меня втягиваешь! Она тебя втянула, а ты втягиваешь меня!
— Максим. Речь не идет о том, чтобы вообще ей это... Мы бы просто дали ей взаймы... И она потом вернула бы нам все, как только смогла... — Марина запиналась.
— Да без разницы! Не в этом же дело! Ей давать, на это, а потом у нее же и забирать? Из этих ее гробовых?!
— Он вскочил.
— Я не хочу! Я не буду в этом принимать никакого участия, ты слышишь?! Хватит пялиться! Я всю, всю свою жизнь еле-еле, ты сама знаешь, с каким трудом выстроил, организовал так, чтобы не замазаться в этой гнуси! И ты мне предлагаешь — что?! Дать взятку, чтобы эта твоя цаца могла получить гробовые за своего жениха?! Нет, Мариночка! Нет! Ни мы с нашего счета, ни ты со своего! Нет, нет и нет! Я отказываюсь в этом участвовать! Ясно? И этот разговор окончен!
— Она беременна! Беременна, Максим! Ей нужны эти деньги! Как она будет воспитывать ребенка?!
— Беременна?! А ты уверена, что она вообще беременна?
— Максим...
— А что?! Я вот лично ничему уже не удивлюсь!
— Остановись, я тебя прошу. Давай хоть дверь прикроем...
Но было поздно. В проеме стояла Ульяна. Лицо у нее было белое. Руки скрещены на груди.
— Вам УЗИ, что ли, показать? — проговорила она. — А, дядь Максим?
— Да не надо мне твоего УЗИ! Причем тут УЗИ вообще!
Максима на секунду стыдом ошпарило, а потом сразу злой радостью, что вскроется уже хотя бы этот нарыв.
— А что тут вообще причем? — мертво сказала Ульяна.
— Послушай-ка, Ульяночка... Я не хотел тебе этого всего говорить... Может быть, Марина действительно права, и ты тут просто жертва обстоятельств...
— Да вы говорите-говорите, че уж там.
Она шагнула в кухню, уперлась в Максима — того же роста, что и он. Костлявая, бледная, глаза углями, желваки ходят. Максима оттолкнуло от нее, как от магнита с тем же полюсом.
— Ты же не можешь не понимать, что это за деньги.
— И что это за деньги?
— А то. Это деньги за убийство людей. За убийство украинцев. Вот ты эти деньги себе хочешь забрать.
— Максим, пожалуйста! Ну опять ты на броневик полез...
— Я никуда не полез, Марина!
— Это война, Максим! Там две стороны воюют! Все стреляют друг в друга! Это не так просто, как ты описываешь... Они тоже там в нас стреляют... Там все жертвы...
— В нас? В кого это — в нас?
— А вот в нас, — ответила Ульяна. — В наших.
— Секундочку. В нас? Вот мы, тут, дома. И в нас не стреляют. Потому что мы не стреляем в них. Потому что мы не хотим никого убивать. А эти деньги — именно за убийство! Я это говорил и говорю! И вот она хочет их присвоить! Наследство такое, понимаешь?!