Регистрация, стр. 44

— Чтобы меня с Сашей расписать. Без денег не регистрируют. Не женят.

— Как это может быть? — не поверила тетя Марина.

— Ну так. Он без сознания там. Его прооперировали сегодня вроде.

— И как прошло?

— А мне не говорят, я ж ему никто, получается. В реанимации только родственникам отвечают.

Тетя Марина устала глядеть на Ульяну; осмотрела чашку, тарелку, коньячную бутылку.

— Ну все-таки миллион... Миллион за такое просить. Совсем уже, что ли, они обнаглели?

— Я верну.

Пообещала ей это уверенно и потом уже только спросила себя — а когда вот она вернет? Тетя Марина тоже быстренько так вскинула на нее глаза — и сразу отстала, быстрей, чем Ульяна смогла бы заметить. Но Ульяна все заметила, прочла: откуда ты отдавать-то собираешься, из каких денег?

— Там положено женам компенсацию просто.

— Да не приведи господь...

Тетя Марина собралась с мыслями, погладила, как тогда, Ульянины пальцы. Холодным. И веко у нее дернулось.

— Я... Сейчас Максим вернется, я поговорю с ним, хорошо? Мы же все понимаем. Мы все понимаем.

Пока Сашки не было, от Татьяны и не зависело ничего. Явилась в военкомат, отметилась, все свои вопросы обычные задала: совесть почистила, ну, ступай домой. Армия ее, да, пускай что футболила, но зато и всю ответственность за судьбу сына на себя брала: разбираемся, не лезьте. Она и шла домой обои клеить — что могла, сделала, а еще-то тут что сделаешь?

Но когда Сашка нашелся, тут уже перевалило груз и Татьяне на плечи. Теперь она про него знала, и уже не получалось клеить ровно. Вот что он там со своей операцией? Как прошло? Надо было спросить.

Стала писать этому Алексею. Он дрых, что ли? — молчал. Отправила Ульянке сообщение — та тоже в отказ. Накричала на Виталю, что руки из жопы, а на Светку — что накрасилась как прошмандовка. Уже говядина проварилась, Татьяна и сняла с бульона мясную пену, и картошку бросила, а никто не отвечал. Семья вся от Татьяны попряталась, как тараканы, от греха подальше.

В тишине зато думалось лучше.

Значит, все уже Ульянка про Сашку знает. И говорила с ним. А ведь, не спроси ее Татьяна, сама бы не созналась. А чего бы ей не сказать Татьяне-то? Зато вот отравилась как кстати, суши она поела, беременная. Это ведь и Татьяна знает, что беременным сырую-то рыбу нельзя, а ведь она еще когда рожала — тогда и суш-то никаких в помине не было. Ульянка же современная вся из себя — неужто не соображает?

А что тогда? Ну вот что?

Нашинковала пока капусту и позвонила Алексею. Упрямо звонила, чтобы он заколебался уже слушать, как у него жужжит. Подождала и дожала его: подошел.

— Алло. Алеша?

— У аппарата.

— Я вот чего... Как там Сашка мой? Не привезли еще?

— Так куда его привезут? Там в реанимацию же сначала.

— А как прошло, не знаешь?

— Нам не сообщают.

У Татьяны во рту пересохло, она пожевала, чтобы расклеить его. Алексей посопел немного, потом пожалел ее, прибавил:

— Ну, вещи тут его. Если бы че вкось пошло, вещи бы выкинули, и уже следующего кого-нибудь прикатили. Так что живой.

— Ох, ну слава тебе, господи. Спасибо тебе, Алешенька.

— Да вы это, не волнуйтесь вы так. Тут и не таких собирают.

— Ну как это не волнуйтесь... Вот будут у тебя свои...

— Спиногрызы-то? — с задержкой ответил он. — Дак у меня и есть.

— Ну вот тогда. А много? Детей?

— Ну, двое.

— Сыночки?

— Девчонки. Три и пять.

— Приезжали к тебе?

— Жена приезжала, а детей, я сказал, что не надо. На хера? — Алексей слышно втянул сопли. — Чтоб всякая херня им потом снилась?

— Татьяна вздохнула.

— Ну... А Сашка-то как там мой? Не скучает, что у него никого нету? Я вот собиралась ужо, пришлось отложить. А тут операция...

Алексей гыгыкнул там, на том конце провода, харкнул. Кому-то ответил в сторону неразборчиво. Потом вернулся к Татьяне.

— А че это он один-то? Он и не один. У него ж невеста дежурит.

— Какая еще невеста? — обмерла Татьяна.

— Ну евонная. Долговязая такая. Не знакомы, что ли?

— Не Ульянка?

— Во, точно. Хотел Юлька сказать, а она Улька. Она же тут его женить на себе собралась, вы на свадьбу-то хоть будете?

— Ну и все тут.

Тут опять шум, капотен, крикнула, чтоб Светка билеты покупала до Москвы, а Светка уже свинтила куда-то и к телефону не подходит, и эта сучка, конечно уж, не подходит тоже, раз сто ей Татьяна позвонила точно — ничего. Не сдержалась, написала — «Я с тобой по-человечески, а ты со мной как, гадина?!»

Вот как так?! Как людям доверять после этого? И коттедж придуманный, где все бок о бок мирно жили, стал сразу разваливаться, и другое, хуже: схватил страх, что Ульянка вообще у матери сына угонит. Если ведь она на такое способна — взять, обмануть, тайком поехать, в одно рыло на себе его женить — что дальше-то? Дальше и вообще убедит Сашку, что мать ему не мать, заберет его и спрячет, а он ведь совершеннолетний, что тут Татьяна сделает, если он женат, Ульянка поди напоет ему всякого, нальет в уши, так что он и от матери откажется, и от отца, и тут ипотека только одно, а она ведь так и вообще от семьи его, чего доброго, отвадит!

Татьяна стала требовать от Витали, чтобы вез на вокзал, чтобы сегодня же ехать ночным поездом, а он вдруг поди, да как заори, что не пустит ее в таком состоянии. Татьяна хотела уже с ним драться, да голова закрутилась, села на диван и просидела так: все гудит, мошки огненные летают. Только вроде стало полегче — заходят люди в синих комбинезонах, Виталя скорую вызвал. Давай ей мерять давление, а оно шкалит, вот вам ваш капотен, ничего и не помогает; сидите, говорят, мы вам ни в какую Москву не разрешаем, а если будете тут права качать, то еще и по неотложке увезем, вам по-хорошему не в поезде бы ночевать, а в горбольнице, под присмотром. Ладно, прикинулась им смирной, они ткнули ее толстой иглой в сгиб, врачиха была совсем девчонка, еле попала, сделали ей капельницу какую-то, стало вроде полегче. Ехать в ночь точно запретили, настрого, а завтра уж, мол, будете сами думать.

Ну вот только скорой Татьяна сдалась. Скорая все ж таки знает.

Написала Светке, чтобы брала ей на утро на самый первый, пускай даже и на шестичасовой. Включила телевизор смотреть, а там — «Давай поженимся». Тьфу ты, пропасть.

Максим рассекал на своей видавшей лучшие времена «А-шестой» мутные воды Третьего транспортного и думал: не успеет это все просохнуть, как поедут все равно прямо с утра завтра поливалки. Эти чертовы поливалки Москву с утра до ночи скребли, патологическое какое-то стремление к чистоте было у городских властей, на грани с одержимостью. Скребут, скребут, скребут... От чего они отмываются-то? Известно, от чего. От того же, что твоя жена в зарослях прячет; что ты, в самом-то деле, как болван вопросы задаешь. Давай уж: с ней по-честному, так и собой по-честному. Бюджет-то у вас семейный общий, и вопрос еще, чьих там денег больше.

Набрал Кирюхе: как второй этап собеседований?

— Слуш... Ну вообще, прямо топ. Нормальная такая тетенька попалась, то ли психолог, то ли кто... Я шучу — она смеется, сама тоже шутит... Сказала, девяносто из ста, берут, остался файнал босс... Позвонят, скажут.

— Ну... Дай бог. Поужинаешь дома с нами?

— Не, папуль... Мы с ребятами тут висим. Потом в барчик хотим, потом в клубешник. Надо же отпраздновать как-то!

— Не рано ли праздновать? Вот ты, конечно... — пробурчал Максим. — Куда только в тебя лезет... Посидел бы дома. Такая погода, а ты...

— На пенсии посижу. А ты как?

— На Трешке. Пытаюсь домой доползти. Все колом стоит из-за урагана. Держись, кстати, от деревьев подальше. Двух человек уже задавило вон... Видел в новостях?

— Окей, па.

Максим покрутил заглохший телефон в руке и бросил на соседнее сиденье.

Машины еле гребли, вода чуть не до середины колеса доставала — сливы же теперь декоративные все были, доблагоустраивались, зато центр теперь был сплошь гранитный и грандиозный. Гранит они стлали везде такого же цвета, как на Вечном огне, получалось торжественно, но отдавало воинским мемориалом; кладбищем.