Регистрация, стр. 22

— Ты что? Ну не грусти, — сказал ей Саша.

— Да я нет... Я не грущу, ты что! Мы же думали — все, ты погиб... Это счастье, — ответила она.

— Время посещений закончено! — за спиной произнес женский голос, бездушный такой, как в МФЦ бывает или у проводницы в поезде.

— Медсестра там стояла. Ульяна закивала.

— Да-да... Сейчас! — пообещала Ульяна. — Еще минутку только!

Выпросила себе эту минутку, сестра отошла. Надо было говорить, за чем приехала, а челюсть свело. Саша лежал и все улыбался ей мечтательно, как будто это Ульяна просто привиделась ему, как будто она невсамделишно тут была, и он не хотел ее спугнуть, рассеять. Поймет он вообще?

Ульяна наклонилась к нему, чтобы эти полудурки в дверях не слышали. И шепнула:

— Сашк... Я это... Беременна...

Саша отодвинул чуть голову назад, чтобы Ульяна у него не расплывалась, наверное, посмотрел на нее совершенно ошалело, недоверчиво.

— Чего?

— Прикинь... У нас кто-то маленький... Будет... — она шмыгнула носом.

— Правда, что ли? — сонно прошептал он в ответ.

— Ты рад, Саш? Ну ты хоть рад? — забеспокоилась она.

— Офигеть, — сказал он. — А мальчик или девочка?

— Откуда я знаю, Саш? Там срок — три месяца максимум...

— Думаю, что пацан. Пацан, наверное...

Снова возникла медсестра, растолкала ротозеев.

— Ну что вы там, доворковали? Все уже, пора, последних выгоняем!

— Да подожди ты... — нахмурился Саша. — У меня тут такое происходит... Пожалуйста, ну? Жалко, что ли?

— Последнюю минуту даю, — сжалилась медсестра. — Минута — и все, капут. Через минуту возвращаюсь с укольчиком, чтобы ты сегодня спал у меня как следует. Ясно?

— Ясно! — пообещала Ульяна. — Минута, да!

Она нашарила Сашину руку, решаясь. Хотела, чтобы Саша сжал ее ладонь в своей, хотела почувствовать в нем хоть чуть-чуть силы. Чтобы поверить, что свадьба у них может быть взаправдашняя. Такая, чтобы пожить потом вместе.

— Саш... — выговорила она. — Саш! Я понимаю, сейчас не время, наверное... Но... Саш, давай поженимся, да?

Он посмотрел на нее в упор круглыми глазами, зрачки широкие как пулевые отверстия; улыбнулся беспомощно.

— Поженимся?

— Ульяна закивала. Как объяснить понятней?

— Зарегистрируемся. Чтобы у него папа был по паспорту. Ну, то есть... Чтобы все законно. Мама, папа. Чтобы он в браке родился, понимаешь? Давай?

Испугалась: так она это все сказала? Или не так? Понял Саша, что она и его смерть сейчас в расчет принимает?

— Давай, — согласился он и словно бы обрадовался.

Опять накатило теплое: от мысли о ребенке, которому сейчас разрешили родиться, и от Сашиной этой рассеянной радости. Короткая тень, которая нашла на нее — не сука ли она сейчас, что озвучила ему это: про возможность смерти? — минула.

— Погоди... — он вдруг нахмурился. — А как я буду жениться без ног? Как я его буду воспитывать без ног-то?

Это он глупо так произнес, озадаченно — и заморгал. Еще вот-вот и догадается, еще вот-вот и очнется, вот-вот и разревется. Надо было спасать его и себя заодно.

— Да это сейчас разве проблема! — затараторила Ульяна. — Тебе протезики сделают. Сейчас знаешь, какие шикарные делают, современные! И ходить можно, и танцевать! Я сама в новостях видела!

— А как я вас без ног кормить буду? — не унимался Саша.

— Ну, государство поможет, — произнесла это Ульяна. — Сейчас всем помогают.

Саша задумался. В дверях кто-то не то харкнул, не то хрюкнул. Молния блеснула, ударила ее: что ты делаешь! Что! Но опять только на мгновение.

— Ну ладно тогда, — успокоенно мотнул подбородком он. — Тогда давай поженимся. Так вроде как правильно будет, да?

— Ну да.

Снова объявилась сестра — с блестящим железным подносом в руках, а на подносе заряженные и взведенные шприцы.

— Все! — сказала она угрожающе. — Теперь точно все!

— А я женюсь, — сообщил медсестре Саша и указал на Ульяну. — Вот на ней вот.

— Ух ты. Поздравляю. И когда свадьба, интересно?

— У вас же тут можно ускоренно регистрироваться? — спохватилась Ульяна. — Для участников СВО? Я читала, в Интернете написано.

— Это с главврачом. Это теперь завтра уже.

— Я тогда завтра с утра прям приду! — Ульяна поцеловала улыбчивого Сашу опять. — Прямо с утра, окей? Спи крепко, высыпайся!

Коридоры сжались и давили, от запаха хлорки мутило, а солдаты взглядами в спину так стреляли, аж кожу жгло; еле добежала до выхода, выскочила, упала на скамейку. Достала свою курилку, которой три дня не касалась, задышала в нее, как в кислородную маску.

Зачем? Что ты наделала? Даже табак четкости не давал. Зачем, что наделала. Уже сумерки налезали на госпиталь, на Ульяну, а она все сидела, сладкий воздух гоняла. Зачем, и что.

А тут мимо прыгал одноногий дядька на костыле. Заметил Ульяну, подскочил к ней, окликнул.

— Слышь, красавица! Нормальное есть у тебя курево? А не говняшка эта электронная?

Ульяна подняла на него отяжелевшую голову, посмотрела на треть ноги в зашитой штанине и поняла: сейчас вот вырвет.

— Ты че, контуженная, что ль? — спросил у нее одноногий.

— Че ты доебался до меня, а?! — заорала на него Ульяна. — Отъебись от меня, понял?!

6

Обратно ехала по теми.

Уже не видела, ни с кем едет, ни что проезжает. И радио одно-единственное только работало — у самой Ульяны в голове. Рваными кусками там передавали что-то, как будто через помехи шло, как будто глушили.

Как быть с инвалидом дома всю жизнь? Это сейчас он под препаратами счастливый, а когда до него по-настоящему дойдет, кто он теперь стал, какой это будет человек? Ладно, хорошо, будет пенсия, голодать не придется, но заниматься он чем-то должен будет? Целый день по квартире на инвалидном кресле ездить, телевизор глядеть, во дворе со стариками в домино играть: такой, что ли муж? Отойдет от укольчиков своих — точно бухать начнет, надо будет один наркоз другим заместить, не на Паралимпиаду же он готовиться будет? — значит, забухает. И злой будет всегда, добрых инвалидов Ульяна не знала. Себя вон пойди представь безногой, на кольцевом треке между холодильником и телевизором, поди-ка от такой жизни не ебнись, а кто в этом во всем виноват? Кто рядом, тот и виноват, тот и огребай. Это гиря пудовая на шее, это каких денег стоит, чтобы так? Это да, это стабильность, но это такая стабильность, как в тюряге стабильность — а с инвалидом можно разве развестись? И бросать стыдно будет, и на алименты с ребеночком потом не разгуляешься. Ладно, Саша-то еще хороший, он хороший, он добрый, он, может, и справится, и не обозлится на жизнь, и не будет на Ульянке оттаптываться — культями своими, прости господи — за эту обиду, но быть вот так к нему теперь навсегда привязанной... Была мысль, проскакивала, что «тяжелый» значит без руки или без ноги, но она-то запрещала себе думать дальше в ту сторону, чтобы не материализовалось, а оно все случилось уже и просто ждало ее, как крысиный капкан, где на педальку наживка насажена — кусочек сала, восемь миллионов рублей, дура, и что тебе эти восемь миллионов, это ведь гробовыми столько, а за ранение меньше, и за инвалидность меньше...

Взяла телефон, поискала там — сколько хоть за инвалидность-то дают? Там разное было, включила тогда VPN, перепроверила с ИИшкой, как Кристинка показывала, та сразу дала отчет, что шесть миллионов, если прям потеря трудоспособности, ну ладно, шесть... Шесть это немало... Но ведь шесть — это ему выплаты, Саше, а их, наверное, надо с родителями делить же еще, они же на иждевении у него тоже будут, получается, а как делить? Поровну? Спросила у ИИ, как делить выплаты за инвалидность участнику СВО между женой и родителями, зависело от числа детей, но ясно было, что не все Ульяне причиталось. А ведь так и не спросила у него про мать, знает она или нет, что он нашелся, вдруг вспомнила Ульяна. По дороге туда — помнила, когда сосиски в тесте жевала, держала это в уме, а как в палату зашла — так и позабыла. Но про мать никто с ней и не заговаривал — ни Саша, ни соседи по палате, ни лечащий, ни сестра. Но ведь он и сам про мать должен был подумать, он в сознании же, хотя и чудной, да и госпиталь-то ведь военный, значит, где-то он попал в отчетность, что живой и что нашелся, значит, известят там по цепочке военкомат, а те — Татьяне передадут, да и уже-то, наверное, сообщили, а она все не звонит Ульянке, отмалчивается. Может такое быть, что она тоже уже примчала? Или сейчас на вокзале в Вологде стоит, поезда ждет того же самого, чтобы утром уже явиться к Саше? А может, она раньше нее уже была у Саши, первая? Надо было у лечащего спросить, дура, что не спросила, была бы хоть определенность какая-никакая, а так... А ведь и восемь миллионов придется все равно делить, и это если она успеет еще Татьяну опередить, зарегистрироваться. Но восемь даже пополам это четыре, а если ребеночек, ИИ-шка подсказала, то Ульяне уже тогда две трети, а родителями только треть, две трети от восьми это сколько... Да сколько-сколько, очнулась она, что ты считаешь-то, что ты тут высчитываешь, ты уже похоронила его, что ли, Сашку, ты уже гробовые с Татьяной пилишь, что ли, ну что ты за мразь-то такая, и ничем ты его матери не лучше, ты вспомни лучше, как он тебе улыбался, как он был тебе рад, как ребеночку был рад, как переживал, что без ног не сможет обеспечивать его, воспитывать, как можно вообще думать даже про деньги, ну деньги и деньги, и что они тебе, ты молодая, ты и при ногах, и при руках, и при пизде, прости господи, ты-то уж, поди, как-нибудь себя прокормишь, сдались тебе эти миллионы. Ну, квартиру возьмешь себе, не надо будет на съемной жить, ну и что, что поменяется-то? Ну, когда квартира своя, конечно, это другая жизнь совсем, это спокойствие, это сама себе хозяйка, это ни от кого не зависишь, так что поменяется, на самом-то деле... Но какой ценой-то, не такой же ценой? Не зависеть ни от кого, ни от кого не зависеть больше, распоряжаться собой, вот это было бы, это было оно, то самое, но если ты к безногому привязана на всю жизнь, пусть и в своей квартире, это что, это мечта разве, а как пойдет эта операция, сказал же лечащий, что операция сложная и что всякое еще может быть, или он не говорил этого, а Ульяна сама так поняла, а всякое это какое, это, может быть, еще похуже что, еще оттяпают что-нибудь, это он еще к койке, к примеру, навсегда прикован окажется, и под себя будет ходить, а она убирай, а трахаться-то как с безногим, грешно так говорить, грешно, а и об этом приходится думать, она же молодая еще баба, здоровая, ей нужно, вибратор вон, пока от Саши ждала вестей, весь загоняла, хранила ему верность, но одно дело два месяца, а другое дело вся жизнь, брось это, ты не о том думаешь, стыдно об этом думать, но всякое может случиться же — может, значит, что и не выкарабкается, и об этом тоже стыдно, еще и похуже, а с какой стати-то стыдно, у Ульяны только она сама и есть, на мать какой расчет с ее окладом, еще год-другой простоит за прилавком — и на пенсию, а пенсия такая, что не разгуляешься, кто корми — дочка корми, и оно ладно, это нормально, но на все-то на это бабки где взять? Ну вот оттуда и взять, если уж расписываться, из этих самых денег, а что тут такого, кто тянуть-то все на себе будет? Уж не Татьяна Николаевна! А кстати, вот они сколько платили за свою, интересно, взяли хоть и убитую, но в Заречье, почти у центра, небось, в ипотеку влезли, и им ее платить еще и платить, но за это уж Ульяна точно отвечать не собиралась: сама виновата, загнала ради денег сына в армию, послала на убой, а теперь бесится, посмотрела бы она на Сашку, как он улыбается, то-то было бы ей, так приехала или не приехала, затягивать точно нельзя, надо прямо брать и к главврачу сразу записываться с утра.