Наследник империи. Дилогия (СИ), стр. 130
Сейчас ситуация складывалась аналогичная.
Большую часть проблем следовало бы решить лет сто назад или даже двести, а местами и того больше. Как замечал один политик, кое‑какие беды восходили чуть ли не ко временам печенегов. Без всяких шуток. Но их не решали. Они копились. Ферментировались. Настаивались. Порождая все более и более гремучую смесь удивительной токсичности…
До доклада в Адмиралтействе еще оставалось время и немалое, поэтому я решил немного прогуляться. Рассчитывая, что через продолжительные пешие вояжи смогу восстановить сон. Пусть и не сразу. А то порой казалось, что сознание немного плывет и даже чуть подглючивает, что ли.
Вышел, значит, я. И пошел бродить, благо, что погода стояла хорошая.
Моя личная охрана на паре автомобилей ехала сзади. Отставая шагов на сто. Формально на машинах не было написано, чьи они, поэтому это давало мне определенное пространство для маневра и живого наблюдения.
Пройдя по набережной, я свернул в сторону Исаакиевского собора.
Дошел до него.
Поглядел на крышу, вспоминая, как в прошлой жизни поднимался туда много раз. Как мне это нравилось. Особенно вечерами в осеннее время, встречая закаты.
Стало тоскливо.
Прошлая жизнь казалась проще, понятнее и ближе, чем эта. Честнее. Да, я там тоже много играл разные роли, но не настолько масштабно. Здесь же я жил игрой…
И тяжело вздохнув, я хотел было уже пойти дальше, как услышал голос:
– Устал?
Повернувшись на звук, я увидел нищего, который сидел на каменном парапете. Причем, как мне казалось, еще несколько мгновений назад его там не было или я не придал ему значение. С виду ничего особенного. Тряпье старое, рваное, но на удивление чистое и не воняло. Видимо, под дождиком недавно промылся основательно.
– Вы ко мне обращаетесь? – поинтересовался я, продолжая его рассматривать.
– Нас тут только двое, – оскалился нищий. – До твоей свиты далековато. До других прохожих еще дальше.
Я покосился на авто.
Действительно, отстали уже шагов на сто двадцать. Вон – остановились. Ждут, заметив, что я болтаю. Да и вокруг людей было удивительно мало. Так тут случалось, но нечасто.
– Устал. – горько усмехнувшись, ответил я.
– Так объяви антракт. Кто заставляет тебя играть акт за актом в этой безумной пьесе?
Я улыбнулся.
Для нищего мой собеседник говорил странно. Но в жизни всякое случается.
– А вы, любезный, я погляжу, близки к театру?
– Ближе некуда. – улыбнулся визави.
– Выступаете?
– А как же? Но больше на подмостках[2]…
Не знаю почему, но этот человек мне нравился. Было в нем что‑то притягательное. С виду – опустившийся до самой крайности. Но чувствовался стержень и странное чувство юмора. Да и алкоголем не вонял, что удивительно. А без него выжить на улице было сложно.
– Да мы все на этих подмостках всю жизнь и пляшем, – хохотнув, произнес я. – Вся наша жизнь – игра.
– Все так. Но мало кто это понимает, и оттого не все играют.
– Отчего же? Я думаю, что играют все. Просто многие почему‑то полагают, что умное лицо делает их роль умнее, а серьезность добавляет весу их глупостям.
– Вот и я о том. Разве это игра? Халтура. – улыбнулся нищий, глаза которого сверкнули.
А я задумался.
Градус необычности собеседника повышался.
Этот взгляд.
Допустим, нищие разные и некоторые из них весьма отчаянные. Но этот человек точно знал, кто я. Понимал, что те ребята на машинах – со мной. И вел себя… интересно.
– И проснется он тогда, и ударит горемычный о полы руками, – продекламировал нищий.
Я прищурился.
Рука невольно потянулась к револьверу, но я остановил ее усилием воли, что вызвало широкую улыбку визави.
Это было странно.
О Гоголе и том монологе Тараса Бульбы я никому не рассказывал, хотя именно об этом и думал последние дни, пытаясь объяснить феномен происходящего. Но со стороны этого не знал никто.
Я наклонил голову, рассматривая нищего. Отмечая, что у него слишком правильные черты лица. Да и вообще – выглядел как актер под гримом.
– Ничего не хочешь спросить? – поинтересовался он.
– Нет. – ответил я.
– Почему?
– Многие знания, многие печали. Да и играть так интереснее.
С этими словами я кивнул собеседнику. Кинул золотой империал ему в кружку. И пошел дальше.
Сто шагов.
Я обернулся.
Нищего не было.
А на брусчатке лежал империал. Я его отсюда видел очень хорошо – поблескивал.
Помахал ребятам, и те подъехали.
– У меня наваждение какое‑то, – произнес я, обращаясь к Никите. – Я вон там разговаривал с кем‑то?
– Нет. Вы остановились и смотрели в пустоту. А потом бросили золотой на брусчатку.
– Просто смотрел?
– Да вроде так. Точнее нам было не разглядеть. Далековато.
– Странно… – произнес я.
– С вами все в порядке?
– Надо больше спать. Мерещится уже всякое…
– Так может плюнуть на все и отоспаться?
– Так и надо, но не могу. Кофе, видать, перепил. Не получается. Хм…
Я вернулся к месту разговору и уставился на империал. Он стоял на ребре, попав между камней брусчатки.
– Поднять? – спросил Прохор.
– Не трогай, – остановил я его. – Нет. Что пожертвовано, то пожертвовано. Даже если это наваждение. Древние не зря пожертвования бросали в болота – дабы не достать.
С этими словами я сел в автомобиль и поехал во дворец. Где засел отмокать в ванной. Теплой.
Сон не шел.
Но отдохнуть все ж таки получилось. Равно как и очистить голову от глупых мыслей. Впереди серьезная встреча. Настоящее театральное представление трагикомического толка…
И вот – время.
Я надел морской мундир. Вышел из дворца. Сел в автомобиль и поехал к главному крыльцу Адмиралтейства.
Кортежем.
Идти было метров пятьсот.
И это если вокруг и к главному входу. Так‑то шагов сто силы. Но все равно – театр есть театр. Внутри собрались серьезные люди, и явиться к ним по‑простому было как‑то неправильно, что ли.
Вышел из авто.
Оправил мундир.
Стряхнул с плеча несуществующую пылинку.
И прихватив красивую кожаную папку кроваво‑красного цвета, направился внутрь. Туда, где уже собралась целая комиссия из серьезных чинов морского министерства, морского технического комитета, морской академии и морского штаба.
Без Чихачева.
Морской министр был в отъезде, да и не явился бы.
Мог.
Формально‑то это доклад морского агента по итогам наблюдений. Однако Чихачев находился в предельно сложном положении. С одной стороны, на него давил дядя Леша, а с другой – надвигался паровой каток императрицы. И он, бедолага, не знал, как ему статься. Поэтому старательно избегал всего, чего только мог. Этакий Луи де Фюнес, который по случаю решил изобразить йога, ходящего по углям, и теперь прыгал по ним с веселыми ужимками, не понимая, как с них соскочить. У дяди Леши ведь имелся на него компромат и немалый, а императрица… она все больше и больше напоминала Сциллу, к которой он оказывался все ближе и ближе.
Жаль бедолагу.
Жаль.
Хотя нет. Кого я обманываю? Мне доставит немалое удовольствие поглядеть, как его растерзают в политическом смысле этого слова. А может быть, даже и в физическом…
– Здравствуйте, господа, – произнес я входя.
Ответили что‑то.
Негромко, но все.
Просто ритуал момента не позволял иного. Формально ведь я на этой сцене выступал всего лишь лейтенантом. Да, не простым, но лейтенантом.
Вышел к кафедре.
Разложился.
И начал выступление, озвучивая военно‑морскую доктрину Мэхэна с высоты XXI века, но под соусом наблюдений. Что было непросто, совсем непросто…
– … без всякого сомнения, можно достигнуть статуса Великой державы и без флота. Вряд ли кто‑то из присутствующих усомнится в том, что во времена расцвета империи Чингиз‑хана можно было умалить ее ранг. Но именно морская мощь – та компонента, которая радикально упрощает достижение настоящего могущества. Петр Великий не зря говорил: имея армия – одну руку имеешь, а флот имея – вторую.