Наследник империи. Дилогия (СИ), стр. 131

– И в чем же эта выгода? – поинтересовался Николай Обручев. Они с Макаровым по договоренности выступали моими оппонентами для грамотного развития темы, с которой уже ознакомились. – Не лучше ли сконцентрировать все свои силы на главном? Например, на сухопутных силах.

– Преимущество идет через контроль и логистику. Если у державы нет своего флота, то торговая инициатива остается в руках иных игроков. Именно они будут решать кому, что, куда и зачем везти, а также на каких условиях. Что не только определяет выгодоприобретателя торговли, но и важнейший фактор политического влияния. И с развитием морской торговли ее влияние будет пропорционально расти.

– Но разве подобные задачи нельзя решить через железные дороги? – поинтересовался Макаров.

– Сколько грузов везет один вагон? Двадцать тонн? Сколько таких вагонов можно собрать в состав? Кажется, больше тридцати вагонов не делают. Обычно меньше. Это меньше шестисот тонн. Скорее ближе к четырем сотням. Пароход же водоизмещением в пять тысяч тонн перевозит за раз около семи‑восьми составов. Сейчас. В будущем, если экстраполировать тенденции, то у нас будут торговые корабли в пятьдесят, сто и более тысяч тонн.

– Это слишком оптимистично! – воскликнул кто‑то.

– Сто лет назад в 1790‑е годы единичные боевые корабли имели пять тысяч тонн. Сейчас же мы шагнули за десять тысяч тонн для первого класса и уверенно идем дальше. По торговым кораблям рывок еще сильнее. Вспомните Great Eastern[3], спущенный на воду в 1858 году. Тридцать две тысячи тонн водоизмещения. Да, тогда он опережал свое время. Сейчас же… – развел руками я. – К тому же далеко не со всеми державами можно торговать по суше.

– А при чем тут военно‑морской флот? – поинтересовался Макаров. – Вы ведь говорите о торговом.

– Все правильно. Экономика – основа всего. Именно торговый флот и есть основа морской силы. Военный флот же нужен для его защиты и уничтожения конкурентов. В этом и заключается главная беда нашего военно‑морского флота. Для чего он строится? Для защиты побережья. Из‑за чего и находится в почти постоянном кризисе. У него нет настоящего смысла для существования. Он кадавр. Химера. Вымученная симуляция, если хотите. Ведь значимого торгового флота у нас нет, как и имеющих смысл заморских интересов.

– А разве оборона не достойный смысл? – излишне театрально удивился Обручев.

– Оборона? Да, но важен контекст. Во‑первых, настоящая оборона – это нападение. Отсиживаясь можно только проиграть. Во‑вторых, оборона чего? Побережья? Это абсурд.

– Но почему⁈

– Сколько тысяч верст протяженность нашего побережья? Его технически невозможно защитить флотом. Кроме того, оперируя от обороны, мы отдаем стратегическую инициативу противнику. Это тупик. Наши корабли окажутся запертыми на базах. Вспомните, что было в Крымскую войну. Хотите повторения?

– Тогда мы воевали против превосходящих сил, – заметил Макаров.

– Ушаков тоже воевал против превосходящих сил, но постоянно перехватывал инициативу, ведя наступление. Да, сложно. Но потопление флота в бухте – это стратегическая ошибка.

– Как вы смеете так говорить! – воскликнул один престарелый адмирал.

– Эмоции – плохой советчик, – едко усмехнувшись, заметил я. – Если бы флот отошел от Севастополя и опираясь на Николаев, Одессу, Керчь, Новороссийск и другие станции вел удары по тылам – пользы было бы много больше.

– Его бы утопили!

– Да. Но враги. И в бою. А так его утопили мы сами без всякой пользы. Ведь вход в бухту надежно закрывали батареи. То есть, люди, принимавшие решение о затоплении нашего Черноморского флота, не понимали огневых возможностей новых орудий. Что это? Некомпетентность? Измена? Трусость?

– Они приняли бой! И многие погибли! – выкрикнул кто‑то.

– Утопив свой флот своими руками и не найдя в себе мужества начать с англичанами и французами смертельную игру на море. Проиграли бы? Да, вероятно. Но если бы толково перехватывали конвои, то могли бы своими действиями довольно быстро привести к капитуляции десанта. Из‑за голода. Но нет. Не решились.

Я замолчал и по залу расползлась тишина.

Ну и взгляды.

О да… я прямо почувствовал эти полные злобы взгляды, которые устремились ко мне. Впрочем, хмыкнув, я продолжил:

– Этот шаг – вопиющая некомпетентность. И он проистекает из принципиальной ошибки в позиционировании военного флота. Оборона побережья – неисполнима. Драться нужно за акваторию. Если получается – через генеральное сражение, если не получается – через рейдерство. Обратите внимание на то, что делают англичане. Они уже лет триста если не больше захватывают ключевые точки на мировой карте, чтобы им было удобно вести эту битву за акваторию и морские пути…

Из всего этого я плавно вывел геостратегические цели в виде контроля за Черноморскими и Балтийскими проливами. Потому что они обеспечивают запирание русского флота и позволяют осуществлять легкое блокирование нашей торговли.

В связи с тем, что Балтийские проливы даже в перспективе вряд ли удастся захватить, я выводил необходимость создавать морскую базу в районе Колы. Там как раз море не замерзает из‑за Гольфстрима.

Что, к слову, позволило перейти к таким понятиям, как комплексность ордера и вспомогательные корабли, без которых многое лишалось смысла. Например, крейсера я предлагал разделить на два типа: для рейдерства и сопровождения. А в саму эскадру включать штатно быстроходные угольщики специальной постройки. Ну и так далее.

Идя дальше, я указывал на фундаментальную проблему России – разделенность акваторий. Из‑за чего даже сильный флот оказывается разорван на куски, которые сложно, если вообще возможно собрать воедино. Это делает нас слабыми в каждом конкретном месте. И для эквивалентного могущества вынуждает тратить кардинально больше ресурсов, чем наши геостратегические противники.

Из чего следовала необходимость строить внутреннюю систему судоходной логистики для оперативного маневра основными силами флота. Чтобы можно было в Санкт‑Петербурге разгрузить боевой корабль первого ранга, поставить его на камели, и провести внутренними водными путями в Черное море или в Белое море.

Почему на камелях?

Потому что обеспечить большую глубину фарватера на всем протяжении маршрута крайне сложно. Сколько там у первоклассных броненосцев осадка? Восемь – десять метров? И куда такое годиться? Вот разгрузив и поставив на камели можно достигнуть четырех, а то и трех метров. И с этим уже как‑то работать. Даже в рамках реконструкции существующих путей.

Кроме того, я прямо указал на необходимость строить тяжелые ледоколы арктического класса. По‑настоящему большие. В десять‑пятнадцать, а то и двадцать тысяч тонн водоизмещения. И высокой экономности, что крайне важно. Для провода конвоев северным морским путем. А также создания системы станций на северном побережье…

С вопросом обороны берегов меня не отпускали.

Нет.

Клевали по кругу.

Но раз за разом я ее сводил к защите не берегов, а баз и акваторий. Через минные банки, хорошо укрепленные береговые батареи и москитные силы: в первую очередь быстроходные минные заградители и торпедные катера. Не миноносцы, а именно катера – максимально быстрые и маленькие.

Ну и поднял вопрос о специальных средствах, таких как подводные лодки. Они пока еще находились в стадии игрушек и опытных моделей. Но в целом заставляли задуматься.

Сам же флот я предлагал строить системно.

В рамках той парадигмы, которой держались американцы эпохи дредноутов. То есть, закладывать корабли не одиночными экземплярами, а так, чтобы они могли оперировать сообща. Например, строить линкоры парами, внося изменения и доработки в следующую пару. Держась при этом определенных стандартных ориентиров. В первую очередь скоростных, ибо на скорость завязывалось все…

Ну а дальше мы перешли к пространным рассуждениям о Дальнем Востоке, где я обрисовал целый каскад стратегических проблем, завязанных на слабую развитость региона и невозможность его самого обеспечить себя продовольствием.