Наследник империи. Дилогия (СИ), стр. 128

– Зато в Англии используют для атаки на правительство. Не в лоб, а просто приемы оттуда. И я точно знаю – газета та настольная у британской оппозиции.

– Ну и что? Великобританией правит королева, а правительство всегда можно поменять.

– Да, мама. В этом вся прелесть – какое бы правительство ни было утверждено, его можно критиковать за зверства в колониях. – расплылся я в улыбке. – Это игра в долгую. Англичане должны привыкнуть мазать друг друга в говне. На глазах народа. Теряя легитимность. Как французы. Там ведь кого не выбери – народ недоволен. В мирное время – мелочи, а во время потрясений – беда и немалая. Доверия правительству ведь нет.

– И это ты называешь магией?

– В шутку. Потому что даже такой топорный вариант в моем исполнении сильно укрепляет наши позиции. Хотя мы этого не делали никогда. Разве что ранние Рюриковичи что‑то понимали. Потом, как отрезало. Последний кто пытался – Ярослав Мудрый.

– А Петр Великий? Ты столько про него говоришь славного.

– К нему, на самом деле, вопросы, мама, и не малые. На словах‑то я его последователь и ученик. Но только на словах. Он ведь бездумно брал и тащил домой все, что глянулось. И не пристраивал к делу по уму и не осмысляя. Он создал науку? Создал. Просто скопировав ее с запада. Как есть. Из‑за чего она все смотрит на запад, лишенная всякой национальной гордости. Не все, конечно, но многие. Те же, кто пытается играть нашу карту, зачастую оказываются теми еще клоунами. Результат? Да. Хороший? В моменте – взрывной. В долгую – сущая катастрофа. Пока на западе не одобрят, мы и не замечаем. Что превращает нашу науку из суверенной во вторичную, зависимую и удобную для манипуляций из Парижа, Лондона и Берлина.

Мама промолчала.

Я же резюмировал:

– Так и живем. Потихоньку ломаю им и нам опасные для нас смыслы. Создаю выгодные. Подспудно пиная вредные идеологии и угрожающие нам течения. Но главное – пытаюсь разрушить многослойный конструкт британской агентурной сети и европейские союзы.

– Почему? Чем тебе союзы не по нраву?

– Чем? Так они отчаянно воняют большой войной по типу Тридцатилетней. Оно нам не надо. Если бы за пределами нашей западной границы такая война началась – да слава Богу. Мы бы продавали им патроны. Но отсидеться‑то не получится.

– Германия и Австро‑Венгрия пока стоят крепко. – заметила Мария Федоровна. – Пока ты бьешь лишь по нашим друзьям.

– Они не друзья, мама. А Германия… ну несколько ударов я по ней уже нанес. – произнес я и подмигнул.

– Так это был ты! С телеграммами! – вскинулась императрица. – А чего голову морочил?

– Свита, мама. Ваша свита. Она же глаза и уши европейских столиц. И я не мог себе отказать в желании отправить их искать черную кошку в черной комнате, особенно когда ее там нет. Правильно было бы, конечно, отправлять их искать черного дога в черной комнате, особенно когда он там есть, причем злой и голодный. Но, увы, миражи редко кусаются. А так – пускай себе воздух ситечком процеживают в поисках привидений.

– Какой ты… – покачала она головой.

– Они – враги. Их цель – нас уничтожить. И нас как династию, и нас как державу.

– Ты сгущаешь краски.

– Скорее сглаживаю углы. Впрочем, неважно. Так кто тебя сподвигнул на это? – кивнул я на большой амбарный ключ. – Хладное железо, полагаю. Должно защищать от фэйри.

После чего протянул руку и с некоторым усилием взял ключик, она не хотела отдавать. Покрутил его в руке и вернул маме. Заметив:

– Чего только люди не придумают.

Она задумчиво посмотрела на ключ.

– Так это все выдумки?

– Разумеется. Я их сам и придумал.

– ТЫ⁈

– Вот только не говори, что ты удивлена. – расплылся я в улыбке.

– А как же внезапное выздоровление?

– Ты же знаешь, я всегда любил пародии. Мне не составило труда имитировать. Кушали мы все очень плохо с подачи какого‑то идиота, из‑за чего каждый из нас легко сошел бы за чахоточного. Труднее всего было находить кровь для каждого кровохаркания.

– Так ты не болел⁈ – ахнула императрица.

– Нет, конечно. Просто я устал. Меня все достало до чертиков, и я решил улизнуть с этого дурдома. Но… передумал.

– Почему?

– Дюма, мама. Дюма. После прочтении Трех мушкетеров я почувствовал удивительный укор совести. Не пересказать. Мне стало стыдно, что я могу дать бой, но предпочитаю сбежать. Вот она настоящая литература! А не все эти душевные терзания и прочая отрава.

– Хм… но лейб‑медик…

– Он давно спился, мама. – перебил я ее. – А остатки воли я ему сломал. Это было несложно. Люди вообще в наши годы слабенькие, дохленькие.

– А характер с привычками?

– Я просто позволил себе быть тем, кем всегда хотел. Если что, братец Ники вообще ни разу в жизни не сделал того, чего желал. Отчего бесконечно несчастен и именно из‑за этой причины влюбился беззаветно в Алису. Он считает, что она, та самая женщина, которая увидела в нем не забитого сопляка, а мужчину.

Мария Федоровна чуть нахмурилась. Недовольно хмыкнула. И задала следующий вопрос:

– А знания? Откуда они?

– Ответь, кто тебе прислал ту тетрадку, и я отвечу, откуда они.

– Виктория.

– Это старый шарик жира на трясущихся ножках? – ахнул я.

– Ну хоть когда‑то ты бываешь удивлен, – хмыкнула Мария Федоровна. – Теперь твой ответ. Откуда?

– Прежде всего я весьма наблюдателен и многое подмечал. Это беда всех пародистов. Только раньше я по юности и глупости много не понимал и не осознавал.

– Но ты знаешь даже то, чего не знают иные.

– Очень мало, мама. Очень мало. Увы. Это последствие снов. Мне уже несколько лет время от времени снятся сны. Разные. В основном всякая муть, но бывает и проскакивает что‑то отдаленно похожее на будущее. Его варианты. Почему я говорю о врагах? Потому что видел многое и кое‑что уже проверил. Почему я говорю о большей войне и катастрофах? По этой же причине. Можно считать это играми разума, но кое‑что проверяется.

– И твое это оружие…

– Да. Попытка реализовать идею. Ты же видишь – я постоянно провожу много опытов и все проверяю. Мало ли? Основная ценность тех снов не конкретные знания или технологии, а идеи. Возможность иначе взглянуть на привычные вещи. Так‑то все, что я делаю, могли сделать и без меня, но не сделали. Ну хорошо – почти все.

– А враги… что ты такого видел?

– Будущее не предопределено. Мы сами своими руками его творим, а не какой‑то там дух времени. Оно рождается из наших поступков, поэтому меняется постоянно. Но… один из сценариев произвел на меня особое впечатление. – произнес я и попробовал вспомнить эпизод из фильма; минуту помедлил, после чего продолжил чуть дрогнувшим голосом. – Я видел момент, когда мой брат, женатый на Алисе, был свергнут в ходе революции, а потом расстрелян. В подвале Ипатьевского дома Екатеринбурга. Видел, как ему пуля пробивает лоб. Видел, как его дочек добивают штыками. Видел, его безнадежно больного сына, грудь которого окрашивается кровью. И видел, что сын Эдуарда, который правил в те годы, отказал ему в убежище, запретив всей семьей посещать Великобританию. Что и обрекло их всех на смерть. Как и многих других членов фамилии. Единицы смогли сбежать, остальных убили. Выжгли весь дом. Идиотские законы империи, к слову, привели к тому, что уже через полвека у нас не осталось ни одного законного представителя среди сбежавших и выживших. Доигрались.

Мария Федоровна молча переваривала.

– Мама, это всего лишь сон, – приобняв ее, повторил я.

– Сон… – как‑то глухо произнесла она.

– Конечно.

– Добивали девочек штыками… – тихо‑тихо произнесла она. – Боже…

– Это можно изменить. Ничего не предопределено. Вся жизнь – это бесконечное распутье, развилка, перекресток. Или ты думаешь, что статую Гекаты в Нью‑Йорке поставили по ошибке? О нет. Это было частью оккультного ритуала, который я им сломал.

Она вскинулась, но промолчала.

– Это можно изменить, и я это меняю. Как могу. Власти и влияния у меня нет, поэтому и работаю через смыслы и идеологию. Хотя это крайне сложный участок, которым у нас традиционно пренебрегали.