Наследник империи. Дилогия (СИ), стр. 127
– И вы, полагаю, уже заготовили приказ?
– Разумеет, ваше величество…
Я же мониторил газеты.
И ждал.
Ибо люди Петра Ивановича Рачковского фотокопии этой папки продавали как горячие пирожки. Покупка ее англичанами за пятьдесят тысяч фунтов создала прецедент и фантастическую рекламу. В таких сделках мало тайного. Люди лорда Розбери ведь консультировались и наводили справки. Из‑за чего буквально вся мистическая Европа узнала об этом товаре.
И они покупали.
Часто с дисконтом и немалым, но покупали.
А мы с Петром Ивановичем уже сочиняли «Протоколы масонских мудрецов», продолжая атаку на масонов…
Да, разумеется, все вовлеченные люди и без нас прекрасно все понимали. Но мы не для них старались. Мы пытались придать ситуацию, как можно большей огласке. Формируя у простого обывателя понятийную связку: масон верно служит Англии.
Так и только так.
Без оговорок.
Ну и ведя в одной австрийской газете средней популярности колонку «Бремя белого человека», в которой рассказывая о том, какие ужасы творят французы и бельгийцы в своих колониях. Англия даже не упоминалась.
Совсем.
Но било это, в первую очередь, по ней. Причем очень неслабо. Хотя этот осторожный удар был максимально смазан и незаметен…
[1] В оригинальной истории «Аненербе» была создана в 1935 году. Выросла из общества «Туле», созданной в 1918 году, которая, в свою очередь, выросла из «Тайной доктрины» Елены Блаватской.
[2] Здесь имеет в виду концепция, сформированная в 1853−55 годах Жозеф‑Артуром де Гобино в книге «Опыт о неравенстве человеческих рас». Он утверждал, что все великие цивилизации созданы белой расой, среди которой выделял подвиды: нордическую (блондины‑ интеллектуалы и лидеры), альпийскую (крестьяне и рабочие) и средиземноморскую (декадентскую). Ну и так далее. Из его концепции и выросли расовые воззрения III Рейха.
Часть 3
Глава 7
15 марта 1894 года. Псков
Я шел вдоль 93‑его Иркутского полка, который выстроился на плацу и поедал меня глазами.
Весь.
Да, я все еще числился его шефом. То есть, свадебным генералом, лишенным полномочий и обязанностей. Это раньше – считай главный надзорный орган, который отвечал за боеспособность и исправность полка. А сейчас… ну такое.
Конечно, своему полку я помогал.
По чуть‑чуть.
Чтобы не привлекать внимания. И уже в 1892 году начал подкармливать сотрудников военкоматов с тем, чтобы они направляли в мой полк ребят из глухой глубинки какой‑нибудь, но не связанных со старообрядцами.
Почему из глубинки? Они ценили больше возвышение. Для них каждое небольшое улучшение шло в радость.
Старообрядцев же я откровенно опасался. И старался максимально ограничить в своем окружении. Особенно силовом. В моей голове они являлись системными врагами режима. И созданная мною небольшая группа бывших сотрудников полиции, уволенных, а то и посаженных в свое время за то, что вскрыли делишки высокопоставленных особ, копали. В первую очередь под все богатые и влиятельные семейства старообрядцев копали. Я готовился их атаковать издалека. Через дискредитацию и суды. И там уже всплывало ТАКОЕ…
Впрочем, я не обольщался.
За любым состоятельным родом можно найти всяких пакостей как минимум для повешения. Но в такой борьбе, конечно, была важна не только вина, но и сторона конфликта…
Впрочем, неважно.
Полк, мимо которого я шел, состоял уже на три четверти из выходцев с глухих деревень. И поедал меня взглядом вполне искренне. Ибо я уже год как подкармливал ребят. Сначала по воскресеньям стал «подкидывать» к столу добавки в виде половины фунта[1] вареной говядины, на бульоне от варки которой готовили им кашу.
Дальше больше.
И на текущий момент 93‑ий Иркутский полк был первым и единственным в Российской империи, у которого имелось хорошее, сбалансированное питание. Включающее в себя ежедневно кусок мяса или рыбы в полфунта, кусочек свиного сала и прикормку орехами, фруктами или сухофруктами. Изюм по воскресеньям давали или финик.
Откармливал я ребят.
Ну и продавил в рамках личной договоренности с командиром полка – расширенную физическую подготовку. Ну а что? Командир полка получал жалование около трех тысяч рублей в год, не считая столовых, квартирных и прочих. Я ему из своего кармана положил сверху еще три тысячи, чем приобрел у него необычайный авторитет.
А начальство?
Начальство ведь нуждалось в правильно и своевременно заполненных отчетах. И тишине. Чтобы не требовалось уже ему отписываться и изыскивать разные экстраординарные средства.
Так что…
С Митрофаном Константиновичем Слончевым мы и обеспечили начальству тишь да гладь, да божью благодать. На бумагах. На деле – отрабатывали программу массового укрепления физических кондиций. Все ж таки контингент приходил – сплошь доходяги. Вот они у нас и сочетали усиленное питание и такую же усиленную физическую подготовку.
Сейчас же…
Сейчас я прибыл сюда не просто так, а с актом отца, который переводил этот полк в подчинение Морскому ведомству, обращая в 1‑ый полк морской пехоты. И ставил меня лично ответственным за его переподготовку и оснащение.
Формально – не командир.
Формально – не начальство.
Просто доверенное лицо императора, которое отвечало за все в обозначенном круге задач, имея всю полноту власти. Папа не хотел подписывать, но дядя Леша все еще сидел в Париже, сказываясь больным. Скотина. Я‑то знал, как именно он болел… Что вкупе с давлением мамы и собственными проблемами со здоровьем сделало отца более податливым…
Вот в день рождения императора и подписали «бумажку». И предваряло это все очень странный разговор…
– Сынок, – сказала она, подходя ко мне, когда я отошел в сторонку. – Я хочу с тобой серьезно поговорить.
– Хочешь спросить, сколько мне нужно денег для счастья?
– Никак не привыкну к твоему приему сбивать с толку. – усмехнувшись, ответила она.
– Жаль. – равнодушно ответил я. – Я как раз прикидывал финансы. И у меня образовалось несколько десятков миллионов дефицита. Вот – думаю, кого бы ограбить.
– Сынок, я о другом хочу спросить. Я, признаться, устала от твоих выходок. Из‑за тебя вся Европа стоит на ушах. И дальше – больше. Ответь мне, что ты делаешь и зачем?
Я посмотрел на нее и хмыкнул.
В правой руке мама держала ключ от амбарного висячего замка. Большой такой. Железный.
– Ну хоть не гвоздь, – фыркнул я смешливо.
– Ответь на мой вопрос, сынок.
– Я творю магию, мама. Магию.
Она напряглась. Прям сильно и не на шутку.
– Выдохни, – хохотнул я. – Шучу. Все куда проще – большая часть моих публичных дел связаны с информационной и идеологическими плоскостями войны.
– С чем?
– Война, мама, это не только удар штыком или выстрел из пушки. Это еще и фехтование смыслами, идеями, словами. Из‑за чего она никогда не заканчивается, меняется лишь ее форма. Кто тебе прислал те бумаги?
– Это важно?
– Это всегда важно. Ты никогда не поймешь, что именно тебе сказали, пока не узнаешь кто и зачем.
– Разве истина не универсальна?
– Научный факт – да, но истина, мама – это интерпретация факта. Что делает ее предельно изменчивой. Вот смотри. Наши враги провозгласили «Бремя белого человека» как идеологическую формулу с высокими целями, которая оправдывает в моральном и цивилизационном плане их беспощадное разграбление колоний. Что делаю я? Переворачиваю их пафос и указываю на то, что «бремя» оно не для белого человека, а для остальных.
– Я читала эти статьи, – кивнула Мария Федоровна. – Но какой в них смысл? У Австро‑Венгрии нет колоний. А во Франции и Бельгии их подчеркнуто игнорируют.