Наследник империи. Дилогия (СИ), стр. 126

– К тому же там не все были мужчинами, – заметил Уильям.

– Вот именно. – кивнул Генри. – И еще. Вы обратили внимание на то, как эта особа высмеяла идеи де Гобино[2]?

– О да, – кивнул Майерс. – Это ведь все решительно переворачивает наше представление о белой расе! До ужаса… до омерзения…

Та «эльфийка» откровенно насмехалась над выводами де Гобино, прямо указывая, что все «великие» цивилизации земли совершенно убоги и ничтожны. Но если судить по ним – их строили разные популяции. Указывая на то, что современный взлет Европы случился недавно и продлится недолго. Если судить по историческим меркам.

Собеседник настаивал.

И тогда «эльфийка» разделила современную белую расу на три группы: индоевропейскую, финно‑угорскую и семитскую. Идя дальше, она указывала степи Причерноморья как место рождения индоевропейских племен и место их силы – крупную магнитную аномалию, с которой она связывала могущественную пси‑активность. Западная ветвь ушла в Европу, восточная – в Иран и Индию.

Скифов и сарматов она описывала как обычных индоевропейцев. Тюрков указывала как достаточно поздний «микс», родившийся на стыке азиатских народов и индоевропейских племен. А так любимые де Гобино и его последователями белые волосы, равно как и вообще – нордический тип внешности, описывала как смешение индоевропейцев с северным крылом финно‑угорской популяции.

И так далее.

То есть, описывала вещи, вполне известные для мало‑мало интересующихся вопросом людей в начале XXI века. Но не в местных реалиях.

А еще «эльфийка» упоминала древнее население Европы, представленная такими осколками, как сербы, баски и горные шотландцы, известные в прошлом как пикты, а также отдельные группы швейцарцев. Ассимилированные, разумеется, соседними индоевропейскими популяциями. Прямо говоря, что те тоже были белыми. И вообще – эта региональная адаптация к климату ничего не значит.

В общем – старые‑добрые расовые теории ломались буквально об колено. В первую очередь из‑за того, что англосаксы и французы показывались натурально дворняжками – намешанными всех со всеми. Что в философии тех лет выглядело чем‑то неполноценным. Славяне же, напротив, выставлялись самой архаичной популяцией западного крыла индоевропейцев, самой чистой, которая жила в зоне их исконного населения. Германцы же – серединка на половинку.

Не в лоб.

Нет.

Исподволь подводя к этому выводу.

И эта команда мистиков к нему пришла, к своему крайнему неудовольствию. Немало с этого расстроилась, но явно ничего опровергнуть не смогла. Да и какой в этом смысл? Это же всего лишь мнение…

– Знаете, – тихо и устало произнес лорд Розбери. – Я ведь не просто так раздал вам эти тетрадки про Георга. Мы всю встречу разбираем этот документ, но… вы, наверное, все знаете, что после дня рождения принца Уэльского я две недели молился.

– И какая муха вас тогда укусила? – спросил мистер Майерс.

– Помните тот символ, который Георг продавал вам за сто фунтов?

– Конечно. Вам удалось узнать, что он значит?

– Да. Я побежал провожать Георга и уже буквально на трапе спросил его, что этот символ значит.

– И что же?

– Это знак Смеющегося бога. Но не человеческого, а «народов Дану». Я попытался его расспросить. И… его ответ я до сих пор вспоминаю с ужасом. Он тогда с насмешкой посмотрел мне в глаза и спросил: «Хочешь знать мои планы? Хочешь понять мои мысли? Мон‑кей». Потом вполне искренне рассмеялся и добавил: «Мои мысли туманны, а планы твоему разуму не понять».

Он замолчал, а по помещению растеклась тишина. Только часы тикали, и лорд Розбери, постукивал пальцами по папке «Аненербе».

– Мон‑кей, – повторил Сиджвик. – Простите, милорд… monkey? Обезьянка?

– Я думал об этом, – кивнул лорд Розбери. – Да, по‑английски это звучит как «обезьянка». Но он произнес это… иначе. В два слога с паузой между ними и каким‑то странным призвуком. Выглядит так, словно это слово оно лишь похоже на наше.

– Какая прелесть! – воскликнул мистер Майерс.

– То есть, – Уэсткотт поднял глаза от записей, – это название для людей?

– Именно, – кивнул лорд Розбери. – Возможно, кличка, или эпитет, как если бы мы сказали гончей «хороший мальчик» или что‑то такое…

Тем временем королева Виктория принимала премьер‑министра.

– На вас лица нет. Что‑то случилось? Только не говорите, что хотите подать в отставку.

– Ваше величество, я так больше не могу.

– Как?

– Боюсь, что лорд Розбери утратил трезвость ума. И он стал слишком опасен из‑за своих навязчивых идей. Для всех нас.

– Вот как? Почему?

– Недавно он потратил пятьдесят тысяч фунтов на непредвиденные расходы. Деньги большие. И я решил проверить – куда он их спустил. Оказалось, что на покупку какого‑то документа у одного мутного дельца в Париже. И все бы ничего, но прямо сейчас в его особняке идет крайне странное совещание. – Гладстон извлек листок и отодвинул его на вытянутой руке, чтобы прочесть. – Мистер Фередерик Майерс, спирит и авантюрист. Доктор Уэсткотт, коронер, но при этом масон и розенкрейцер. Некий мистер Мазерс, называющий себя графом Гленстрэ. Но на деле шарлатан и лгун, который живет на содержании у жены и духов. Профессор Сиджвик из Кембриджа. Вроде бы профессор, но психических исследований. И сэр Уильям Крукс…

– Это который открыл таллий? – перебила его королева.

– Да, ваше величество. Но, увы, занятие наукой не предохраняет его от ярого увлечения спиритизмом и мистикой. Таким образом получается, ваше величество, что министр иностранных дел Британской империи совещается с двумя спиритами, двумя чернокнижниками и одним членом Королевского общества, который во все это с головой погружен.

– И о чем же?

– Доподлинно не известно. Однако лорд Розбери уже который месяц терроризирует буквально все музеи и библиотеки Великобритании, разыскивая древние манускрипты. Да и с континента ему шлют посылки. Не бесплатно.

– Мне казалось, что он оставил это свое увлечение мистикой.

– Ваше величество, – с горечью в голосе произнес премьер‑министр, – он просто перестал перед вами его обнаруживать. Остальные же… мне доподлинно известно, что он носит в кармане жилета железный гвоздь. Старый. Кованный.

– Зачем?

– Холодное железо, если верить ирландским нянькам, отгоняет фейри. – Гладстон сложил листок. – Я далек от того, чтобы обвинять лорда Розбери в злом умысле. Переутомление, нервическое истощение… Но оставлять внешнюю политику империи в руках человека, который ведет себя подобным образом, я не считаю возможным. Кабинет разделяет мою озабоченность.

– Кабинет уже знает? – голос королевы похолодел на два‑три градуса.

– Слухи беспощадны, ваши величество.

– А что общественность?

– На удивление спокойно реагируют. Многие поддерживают его начинания. Сами понимаете – Георг их враг, после того, что он устроил с их женами. Общество мужской силы продолжает набирать влияние. Открыто его они не ругают, но охотно поддерживают все, что его дискредитирует. Даже полную чушь, вроде той, которой занимается лорд Розбери.

– Вы же раньше говорили о нем, как о своем преемнике.

– Говорил. – кивнул Гладстон. – И именно поэтому мне особенно больно все это видеть.

– Фейри… – тихо повторила она и невольно потрогала кованый гвоздь, который носила сама в складках одежды. Не то, чтобы она верила. Нет. Просто на всякий случай.

– Ей богу, ваше величество, лучше бы он бегал с более традиционными идеями. С чертями как‑то привычнее, что ли.

– И что же? Вы уже подобрали ему человека на смену?

– Его заместитель – Эдуард Грей.

– Неужели он сумел избежать этого мистического влияния?

– Ему некогда, так как приходится вместо своего руководителя выполнять обязанности министра. Не сказал бы, что он выполнял их блистательно. Но крепко и здраво уж точно. На фоне этого помешательства – очень неплохой вариант.