Наследник империи. Дилогия (СИ), стр. 106
Еще триста тысяч взял у Нобеля.
Еще восемьсот тысяч – по другим знакомым дельцам.
Вот три с половиной миллиона и набежало. Как с куста. Много, но для моих целей маловато. Поэтому я решил пойти на еще более агрессивные авантюры и начал размещать облигации.
Годовые, без купонов, с дисконтом в пятнадцать процентов от номинала. Для 1893 года – очень вкусный долговой инструмент. Никто не предлагал подобной доходности. Никто. Даже близко.
Причем размещал я эти облигации в России под соусом «Русского технического общества», а в европейских странах – от имени «Общества мира и сотрудничества». В последнем я даже не числился никак. Нашел «добрых людей», согласившихся подставиться.
Я в эти облигации изначально не верил.
Да – дал процент больше других, но не слишком пугающий. Все же не «МММ» лепил. Но все равно – я и предположить не мог, что народ полезет с деньгами и станет покупать долговые обязательства компании‑пустышки. Особенно на фоне кризиса аферы с панамским каналом.
Но нет.
Полезли.
К моему ужасу, даже банки и финансовые игроки стали эти облигации скупать прямо пакетами, явно позарившись на процент прибыли. Так что… к июлю 1893 года я имел порядка двадцати пяти миллионов рублей, почти полностью заемных. Или около двенадцати с половиной миллионов долларов США по курсу тех лет.
Огромные деньги!
Просто чудовищные!
Вся судостроительная компания Крампа, к примеру, с верфями, рабочими, оборудованием и заказами где‑то на двадцать миллионов долларов, стоила всего от четырех до пяти, может быть, пяти с половиной миллионов долларов. Если не повезет – шести.
И ужас Айканова я вполне понимал.
Деталей он не знал, но представлял себе масштабом заимствований. Осознавая его как бюджет небольшого государства. Годовой. А я им так легко играл…
К слову, Вандербильтам я ни слова не сказал о своих финансовых операциях. Зачем? Официально я приезжал познакомиться с невестой и ее семьей.
И все.
Остальное – просто дополнительная программа, дабы время скоротать. Не более… Ну а что? Стало скучно. Немного поиграл на бирже. По маленькой. Суммы‑то небольшие.
Вот.
Именно этой легенды я и решил держаться.
Теодор фон Холлебен прошел через анфиладу в кабинет, в котором пахло табаком и собаками. Огромный дог поднял голову, поглядел на гостя и снова уронил морду на лапы, потеряв к нему всякий интерес.
Отто фон Бисмарк сидел в кресле у камина и держал в руке скрученную трубочкой газету. Ласково ее сжимая. Чуть‑чуть. Словно это была шея политического противника.
Огонь не горел.
Да и зачем? По этой жаре‑то.
– Садитесь, Теодор, – нездоровая, произнес он. – Шнапс на столике. Наливайте сами. Прислугу я отослал на время беседы. В этом доме нет ушей, я проверял лично, но привычка сильнее меня.
– Благодарю, ваша светлость, – ответил фон Холлебен.
– Оставьте… Светлость… – поморщился старик. – Лучше скажите, зачем вы заехали ко мне? Это опасно. Да еще и прежде визита к кайзеру.
– За консультациями, ваша светлость. Вы много работали с русскими. И мне нужно было понять, что скрывается за словами великого князя.
– Хорошо. Так Вильгельму и скажите, – хмыкнул Отто и чуть сильнее сжал газету, а потом ее отбросил на журнальный столик. – Как он вам, кстати, этот милый мальчик?
– Милый? – переспросил Теодор. – Это хищник, ваша светлость. Причем я бы не назвал его мальчиком. Он только выглядит юно.
– Не нужно мистификаций, Теодор. – отмахнулся Бисмарк. – Я уже слишком стар для всех этих глупостей.
– Я специально прохаживался по вагону, пытаясь имитировать внезапное знакомство. Десяток раз прошел если не больше – все глухо. Дверь закрыта. Точнее прикрыта, оставляя узкую щель, через которую, очевидно, за мной наблюдали. И вот после очередного прохода дверь приоткрылась. Я попытался сыграть, но почти одновременно слева и справа от меня появились его люди с револьверами. Да и он сам держал пистолет, нацеленный мне в живот. Бьюсь о заклад, судя по его взгляду, он выбирал между поговорить и застрелить этого беспокойного пассажира.
– Вы утрируете.
– Увы, нет. Я такого никогда не встречал. Обычно и аристократы ведут себя иначе, и их окружение. Этот же… он словно постоянно ожидает покушение.
– Что вполне разумно. Продолжайте.
– Этот… хм… милый мальчик, нехотя отведя пистолет от моего живота, спросил, что от него нужно Отто фон Бисмарку.
– Мне? Вот так сразу?
– Я тоже удивился. Но он указал, что лояльные кайзеру немцы носят другие усы, особенно такие старые служаки, как я. И мне пришлось выкручиваться, рассказывать ему ваши слова про театр. Из личного письма. Понимаю, лишнее. Но мне было ужасно неуютно находиться рядом с ним. Казалось, что один пистолет он положил на стол, а второй все еще держал нацеленным на меня.
– И как он отреагировал на ваши слова?
– Заявил, что рад порадовать своего учителя, у которого он учился здравому смыслу и политике. Как успехам, так и провалам.
– А… это, – отмахнулся Бисмарк. – Ладно. Что по‑настоящему интересного он рассказал?
Холлебен кивнул.
Достал записную книжку. И начал, почти в нее не заглядывая. Теодор сгруппировал высказывания Георгия по трем группам.
Прежде всего – явное раздражение Англией и Францией. Куда он отнес слова и про Содом закрытых школ, и про работорговцев с пиратами, и про вырождение, и многое другое, включая несамостоятельность французской политики и ее тотальную зависимость от Англии.
Другим маленьким, но, как показалось Теодору, важным блоком стали разговоры о духе готов и сарматов. О том, что расовые теории несостоятельны, но если уж их применять, то все наоборот. И что Англия и Франция – это не пик развития белого человека, а его упадок, деградация. И настоящая сила рождается в степи.
Из чего естественным образом вырисовывался третья группа – о естественности союза Германии и России. И что только волей обстоятельств да идиотов это срывается.
Сюда же он отнес острые шутки.
На словах о «баранах» Бисмарк не то закашлял, не то залаял. Да так громко, что дог невольно вздрогнул.
– А потом… – продолжил Теодор. – он заявил, что все сказанное – его частное мнение, что он не уполномочен, что будет все отрицать, и попросил оставить его, пока не наговорил лишнего.
– Лишнего? – хмыкнул Бисмарк.
– Он так сказал. Но мне кажется, что эта вся встреча была им продумана, взвешена и отрепетирована.
– Думаете?
– Глаза выдавали. Я много раз видел глаза тех, кто сболтнул лишнего. Они другие. И… я признаться до сих пор не понимаю, чего он хотел. На первый взгляд – русско‑германского союза. Но там столько слоев. Столько скрытой лести. Столько крючков и провокаций.
– А что думаете вы сами? Какое было ваше ощущение?
– Весь разговор сквозил холодом, болью и тяжелой, застарелой обидой… нарывом раны. Словно бы эти русские ничего не забыли и ничего не простили. Не понимаю. Он вроде как намекал на союз, но… словно борясь с желанием меня убить.
Бисмарк потянулся к столику и взял трубку, но раскуривать ее не стал. Просто держал в руке.
– Судя по тому, что я сейчас услышал, наш милый мальчик хочет, чтобы Вильгельм начал метаться между обидой и жадностью. – произнес Отто и усмехнулся. – Быть может, ему и нужен русско‑германский союз. Его слова звучат довольно разумно. Но подача… о да… подача очень вкусная и интересная, отчетливо отдающая привкусом аукциона. Вы ведь, я надеюсь, понимаете, что у французов кое‑какие тезисы из вашего разговора если не всплыли уже, то скоро всплывут?
– Он не посмеет это опубликовать! – воскликнул Теодор.
– Опубликовать? Нет. Что вы. Просто кто‑то из его людей продаст французскому послу сведения о вашем разговоре. Строго дозированные. Достаточные для того, чтобы в Париже возбудились.