Прапорщик 1914: Прорыв (СИ), стр. 42
— Держит. Только рукавицы дай. Верёвка мокрая, руки сдирает до мяса на пятой сажени.
Рукавиц у нас не нашлось ни единой пары, и достать их было негде и некогда.
Резали шинели и мотали на ладони тряпки, и это помогло тем, кто шёл в первый час, и не помогло тем, кто шёл в третий, потому что тряпки к тому времени кончились тоже.
В час сорок пошли первые.
Лодки — с ранеными. Верёвка — со здоровыми.
Считал я сам, у входа, как считал утром.
Первый час дал сто шестьдесят.
По верёвке шли в затылок, по одному, интервал пять шагов. Быстрее нельзя: двое на одном пролёте — и козлы садятся.
Лодки сделали за час по два круга вместо двух с половиной. Мешал груз. Лежачего в долблёнку кладут двое и вынимают трое.
Я стоял по пояс и принимал. Хватал за ворот и вытаскивал на настил.
Люди шли молча. Кто-то падал сразу, как отпускал верёвку.
Один не отпустил её и на настиле. Разжимали втроём.
Другой прошёл всё и сел у самой воды. Сказал, что дальше сам.
Больше он ничего не сказал никогда.
Раненых из лодок принимали на руки и несли в ольшаник.
Двое из тридцати восьми умерли на этом берегу, не приходя в себя.
Их я тоже записал.
Тарабрин ставил палочки. Астахов держал фонарь под шинелью.
Стоял он так три часа. Руки у него тряслись.
Свет он не уронил ни разу.
Бельский со своими подпирал козлы, которые садились одни за другими.
В два часа началось то, чего мы не предусмотрели.
Верёвка кончилась не длиной, а тем, что за неё держались.
К этому часу мокрая пеньковая верёвка разлохматилась и в двух местах перетёрлась о развилки козел.
Первый раз она лопнула в два ноль пять. На пролёте висело трое, достали двоих.
Вязали заново под водой. Шесть минут.
За эти шесть минут на той стороне никто не двинулся. Так и надо было. Шесть минут темноты.
Второй раз — в два сорок. Тогда уже связывали ремнями.
Потом пошли те, кто нёс раненых на спине.
Здоровый берёт раненого на спину и идёт по верёвке одной рукой.
Так вышло девять человек.
Десятый сорвался, и с ним тот, кого он нёс.
Больше я этого не позволял.
Шадрин ходил на ту сторону трижды.
В третий раз он привёл семерых, которые сами уже не шли, и вёл их связанными в одну нитку, как ведут слепых.
К трём часам по перилам прошло двести семнадцать человек, лодками — тридцать шесть.
Двести пятьдесят три из четырёхсот семидесяти.
На том берегу и у входа на перила оставалось двести два человека.
В три ноль пять германец пустил ракету. Первую за ночь.
Она встала над поймой и висела долго.
Я лежал в воде и смотрел вверх.
Он увидел всё. Верёвку. Козлы. Людей на них.
Ракета догорела. Он не выстрелил.
Он ждал ещё двадцать минут. Ждал света. Мы это поняли все.
По верёвке в эти двадцать минут прошло сорок человек. Сорок. Я считал.
Гнать быстрее было нельзя.
Козлы не держат двоих на пролёте.
В три двадцать пять взяло серым. Тогда он открыл.
Не по берегу. По верёвке.
Пулемёт с фланга, вдоль линии.
Вдоль — это значит по всем сразу.
На перилах было девятнадцать человек. Дошло четверо.
Вторая очередь перебила верёвку на шестидесятой сажени. Козлы сели.
Перил не стало за полторы минуты.
Последняя лодка отошла от того берега в три тридцать.
Я видел её в трубу.
В ней лежали двое и сидел гребец.
Свешников оттолкнул её от берега.
Он стоял по колено. Он не сел. Мест не было.
Пулемёт достал его на четвёртой секунде.
Не очередью. Одной пулей, в спину, ниже лопатки.
Он сел в воду там, где стоял.
Гребец видел это и не повернул.
Он не мог повернуть, у него в лодке лежали двое.
Лодка пришла к нам в четыре десять.
В четыре сорок я вызвал тот берег.
Ответил чужой голос. Молодой.
Унтер-офицер Демьянчук, четвёртой роты.
Он доложил по всем четырём вопросам, как учили.
Людей сто сорок один. Патронов по семи. Раненых семьдесят.
Противник в трёхстах шагах.
Про Свешникова он сказал последним и одной фразой.
В шесть сорок провод замолчал.
Гребца звали Пахомов, он греб один. Оба раненых были живы.
Он вылез, сел на настил и стал смотреть на тот берег. Я его не трогал.
Счёт за ночь я свёл к шести утра, и он был такой.
Вывезено и выведено с германского берега двести девяносто девять человек: двести шестьдесят один по перилам, тридцать восемь лодками.
Потеряно за ночь на переправе сорок четыре: пятнадцать на верёвке в три двадцать пять, пятнадцать сорвавшихся с козел до того, четырнадцать из наших рабочих смен, включая двоих, державших ремни у шестисаженного прогала.
На германском берегу осталось сто сорок один.
В шесть сорок утра они прекратили огонь. В семь пятнадцать над той стороной подняли белое.
Смотреть на это в трубу я не стал и другим не дал.
Не из щепетильности, а оттого, что смотреть было незачем: полторы сотни людей с семьюдесятью ранеными, без патронов, без воды и без дороги назад сделали единственное, что оставалось сделать, и сделали это на двенадцать часов позже, чем имели право.
Тарабрин к восьми переписал набело список: сорок четыре убитых и утонувших за ночь, поимённо, с указанием роты и часа, и сто сорок один оставшийся, поимённо же, насколько мы их знали.
Второй список был неполон на девятнадцать фамилий, и я велел оставить пробелы, а не выдумывать.
В восемь позвонил Ратманов.
Ратманов начал с требования:
— Число.
— Двести девяносто девять вывели. Сто сорок один остался.
Он помолчал.
— Сколько у вас было лодок?
— Четыре долблёнки.
— А верёвки?
— Двести саженей.
— Понял, — сказал он. В трубке щёлкнуло.
Капитан Кологривов был среди них — его не вывезли, потому что он приказал грузить нижних чинов первыми, и это то немногое в этой истории, о чём я могу написать без счёта.
Поручик Свешников числится убитым семнадцатого июля в три часа тридцать минут пополуночи. Тело осталось в пойме.
Ему было двадцать четыре года, он знал три языка, у него не было двух пальцев на левой руке, и последнее, что он сделал в жизни, — оттолкнул лодку, в которой не было для него места.
Никаких других слов у меня для этого нет, и я их не ищу.
Астахов узнал о нём в седьмом часу и ушёл за ольшаник, и там его нашли через полчаса сидящим на земле.
Он не плакал, он писал.
Писал он химическим карандашом на обороте своего же черновика, и рука у него шла криво.
Я после спросил, что он написал, и он показал: одна страница, и вся она была списком.
Фамилия, чин, возраст, откуда родом.
Тридцать одна фамилия — все, кого он успел за эти дни узнать по имени.
Ни одного прилагательного.
Он сказал, что не знает, что с этим делать и куда это посылать, и я сказал, что не знаю тоже.
В восьмом часу я пошёл к соседям справа.
Пошёл я не за помощью и не с докладом, а с одним вопросом, который сидел во мне с трёх часов ночи и от которого я не мог избавиться никаким счётом.
На соседнем участке, в двух верстах от нас, вчера утром переправлялся другой полк.
У них не было ни промера, ни вешек, ни провода, ни перил. У них не было четверых суток в воде, тетради с окнами и человека, который умеет считать. Они пошли по своей гати, как ходили всегда, потому что им так велели.
Я спросил у их адъютанта одно: сколько вошло и сколько вернулось.
Он посмотрел в свою бумагу и назвал.
Вошло тысяча сто. Вернулось двести восемьдесят.
Я поблагодарил и вышел, и полверсты шёл, считая в уме, и досчитал.
У них вернулось двести восемьдесят из тысячи ста. У нас — триста семьдесят три из тысячи двухсот восьми, считая семьдесят четыре дневных и двести девяносто девять ночных.