Враг имератора (ЛП), стр. 41

— Не говори это таким тоном, — машинально бросила я. — Извращенец.

Джейн открыла рот, собираясь возразить; от досады шея покрылась румянцем. Очевидно, она не догадалась показать ему лодыжку. Какая трагедия. Она сунула ключи и форму мне в руки.

— Что? — спросила я. — По-моему, лучше тебе…

— Просто держи его под угрозой меча. Сними кандалы с запястий и лодыжек, чтобы он мог раздеться, и позволь принять душ. Потом отдай чистую форму и снова надень кандалы, прежде чем выпустить из уборной.

Я замотала головой, но она уже уходила.

Я медленно обернулась.

Тарантул вторгся в моё личное пространство с донельзя довольным видом. — Не тревожься, Равенал. Я тебя не укушу… если только сама не попросишь.

— Некоторым людям лучше не открывать рот. И ты — один из них. — Я распахнула дверь и жестом велела ему войти. — Ублюдки вперёд.

Он гордо прошествовал внутрь.

Несколько минут спустя, оттягивая неизбежное как можно дольше — укладывая Сквайра в постель и суетясь вокруг него, — я стояла в уборной. В одной руке держала целую паутину тюремных цепей, в другой сжимала самый острый костяной кинжал.

Тарантул поднял руки над головой, с громким хрустом размял шею, затем развязал серебристые сапоги и снял их. Повёл плечами, выпрямился во весь рост и потянул вниз молнию комбинезона.

Я приставила кинжал к его груди, остановив молнию. — Что ты делаешь?

— Принимаю душ, — медленно ответил он хрипловатым тенором.

По моей слишком чувствительной спине пробежала лёгкая дрожь. — Раздевайся за занавеской. — Я указала на ванну.

— При Джейн я раздевался до того, как войти туда.

— Мне плевать, что вы делали с Джейн, — сказала я, давясь от одной мысли о них вдвоём, обнажённых и… Нет, не буду об этом. — В душ. Сейчас же.

Я сильнее вдавила лезвие в букву D на его груди.

Он запрокинул голову и прикусил полную нижнюю губу. Зрачки медленно расширились, по щекам разлился красный румянец. — Можешь причинить мне боль… если хочешь.

— Что?

— Сделай мне больно.

— Прошу прощения?..

— Я не против. — Он лениво улыбнулся; ресницы дрогнули.

Я убрала от него кинжал. — Прекрати.

— Прекратить… что?

— Быть собой. Попробуй хотя бы секунду не превращать всё в нечто странное…

— До чего же ты любишь командовать.

— Мне плевать, что ты обо мне думаешь…

— Я и не говорил, что это плохо. — Он облизнул губы; прикрытые маской веки отяжелели. Не спеша шагнул назад в ванну и, глядя на меня, лениво опустил молнию, обнажая бледный рельеф мышц…

Я отвернулась; под тяжестью его горячего взгляда по шее побежали мурашки. Мысли смешались. Наверное, на сегодняшней тренировке я ударилась головой сильнее, чем мне казалось.

Никогда не поворачивайся к хищнику спиной.

Он мог свернуть мне шею.

Вырвать позвоночник.

Укусить меня.

Я всей кожей ощущала его близость, но упорно не оборачивалась, пока он тихо посмеивался. Всё было лучше, чем смотреть, как Тарантул раздевается.

Наконец задвинулась занавеска, и зашумела вода. Тарантул низко застонал от удовольствия и громко вздохнул. — Ах, какое блаженство.

Дрожащими руками я положила чистую форму на раковину и вылетела из наполненной паром уборной. Громко захлопнув дверь, сползла по ней на пол и влажными ладонями прижала цепи с кинжалом к колотящемуся сердцу. Щёки пылали, и я отказывалась думать о том, почему.

«Можешь причинить мне боль».

Воображение тут же нарисовало его стоящим на коленях: потная кожа, стиснутые зубы, стекающая кровь — и он стонет от… Прекрасно, теперь и я извращенка. Вот так незаметно и подкрадывается к девушке нравственное падение.

Через полчаса он не сопротивлялся, когда я снова застегнула на нём цепи. Не отрываясь, смотрел мне прямо в глаза и раздувал ноздри, словно пытался вдохнуть мой запах.

— От тебя пахнет…

Я сама не заметила, как подалась ближе в поисках тепла его тела.

— Праведной непорочностью, — прошипел он на выдохе и скривил губы, словно мой запах глубоко его оскорблял.

Я отшатнулась, слишком потрясённая, чтобы спрашивать, что он имеет в виду.

На следующий день я сказала Маршалу, что следить за его душем должна Джейн. Видимо, та увидела панику на моём лице, потому что спорить не стала.

Следующие недели слились в мучительную круговерть. Я едва узнавала себя в зеркале. Вокруг воспалённых глаз залегли тёмные круги, скулы выступили ещё сильнее, лицо осунулось от напряжения. От магического истощения голова болела непрерывно.

По вечерам мы с Тарантулом читали, листая страницы со всё возрастающей враждебностью. По утрам вместе бегали. Мне удавалось поднимать всё больше воды, но вращалась она лишь медленно. За едой близнецы шутили, а я через силу вливала в себя отвратительный вишнёвый напиток, который нам выдавали. В песках Тарантул избивал меня магией и становился всё изощрённее и жесточе с каждой моей неудачей.

Усталость стала моей постоянной спутницей.

Единственной неожиданностью оказалась шахматная доска.

Однажды утром я оставила на столике между кроватями расставленные фигуры, чтобы вечером снова сыграть безрадостную партию против самой себя. Но, вернувшись, обнаружила, что одна фигура сдвинута.

Я ответила ходом.

На следующий день кто-то передвинул ещё одну фигуру.

Разумеется, мы с Тарантулом это не обсуждали. Однако партия понемногу продвигалась день за днём и зашла в безнадёжный тупик, потому что мы не уступали друг другу умом. С обеих сторон выбыло поровну фигур; каждый безуспешно охотился за королём противника.

Между нами установилось перемирие, но мирным оно не было. Напротив, враждебность, казалось, лишь усилилась. В спальне мы испепеляли друг друга взглядами поверх книг, поднятых, точно оружие. Хмурились друг на друга в пустыне, столовой, ангаре и всякий раз, когда встречались в коридорах.

Безумная взаимная ненависть.

Вторая шахматная партия закончилась ничьей. Он заново расставил фигуры, и мы начали сначала. Неделя за неделей — в молчании и постоянном напряжении — наша пламенная неприязнь разгоралась всё сильнее, и мы не уступали друг другу в ненависти.

Единственным светлым временем были часы в комнате близнецов. Аксель сочинял всё более нелепые песни и исполнял их для нас с Эллой, пока она рисовала, а я читала Сквайру стихи.

Однажды утром Аксель получил особое разрешение и повёл меня кататься по дюнам. Много часов подряд мы неслись по песку: стальные доски, прикреплённые к парусам из холста, летели под ярким солнцем. Элла сидела на одеяле, рисовала и подбадривала нас. Мы даже увидели лютого скорпиона, который исчез вдали.

Когда пришло время дневной тренировки с Маршалом, Тарантул явился в дюны и метнул в нас с Акселем магию, сбив обоих с ног. Мы восторженно завопили и расхохотались. Растрёпанная ветром и опьянённая адреналином, я даже не рассердилась.

Это был редкий миг счастья.

Близнецы стали моим новым лесом — безопасным убежищем. Рядом с ними я чувствовала себя живым, дышащим человеком, а не сосудом для ненависти. Они разительно отличались от остальных солдат на базе.

Мужчины и женщины с интересом провожали Тарантула глазами. Бросали на него кокетливые взгляды и сплетничали вслед. Некоторые набирались смелости, останавливали нас и спрашивали, не нужно ли чего-нибудь. Их интерес к нему был откровенно сексуальным. Совершенно и непостижимо возмутительно.

Каждый раз Тарантул заметно напрягался, а кончики ушей становились ярко-розовыми.

Райс несколько раз подходил ко мне, держась подчёркнуто сдержанно. Мне нравилась ненависть в его взгляде, когда он смотрел на Тарантула, но я не была уверена, что хочу принять его предложение. Измотанная и взвинченная, я не желала ничего, кроме отдыха.

Однажды днём Маршал объявила всей базе, что склад припасов на Юге обнаружили и уничтожили драконьим огнём. — Положение Содружества становится отчаянным. Нужно действовать, — заявила она. На следующей неделе на базу прибыла новая партия рекрутов.