Напряжение 1-7. Компиляция (СИ), стр. 170
Чужой колокол. Не мой.
«Бои на улицах отнимают слишком много моих подданных, не ведающих о падении стен. Грозовой гром скрывает величие криков победы, потому мы поднимем штандарт над ратушей и ударим в колокол, дабы удостоверить жителей в виктории и милостивом желании оставить им жизнь».
Все не то… Чужие голоса, облики, картины, которые объединяет слабое чувство узнавания. И только оно не дает игнорировать увиденное.
Мысли метались, и я не заметил, как, сделав очередной шаг, ударил ногой об ответившее странным звуком препятствие. Ноги… Черные ботинки с крупной сеткой на коже… Знакомые, явно из недавнего прошлого. Лицо… Присмотреться к чертам…
«Убить!»
Знакомое лицо, но внутреннему голосу нет веры. Кажется, я даже помнил его имя и прибавлял к нему отчество. Еще один пассажир со всем уважением был водружен на медведя. Снова — вперед.
— Мост! — озарило меня, стоило звуку близкого ручья обрести облик быстрой речушки, через которую перекинули каменную дугу с небольшим строением посередине. — Колокол. — В горле стало сухо.
В строение под колоколом недавней волной нанесло полным-полно веток. Но золото тускло светилось через них, пока не тронутое никем.
Взгляд грозно искал конкурентов — в чащобе леса; на волнах речки; на высоком холме, куда поднималась дорога за мостом. Нашел… Пятеро на самой вершине, что бежали, светя яркими точками платьев, и замерли, уловив мой взгляд.
Я — ближе. Но у них свободны руки, а путь лежит вниз.
«Мое!» — грозно забилось в груди.
Но натекшая в рот кровь из прокушенной губы связала слова. Зато раскатились рокотом небеса над головой, предупреждая соперников. К их счастью, довод дошел до разума, и они не включились в гонку.
Прямая… Теперь только идти, не обращая внимания на усталость, на медвежий коготь, впившийся в ладонь, на порезанные подошвой ноги. Вперед, к началу моста. По камню медведь скользит куда легче.
Возле самого подъема меня невольно остановили странные звуки, доносящиеся будто из-под моста. Звуки борьбы человека с усталостью — тихий стон и бормотание, словно кто-то стыдил себя за слабость тела и воли. Достаточно интересно, чтобы задержаться.
На берег по грязи и слякоти, цепляясь за остатки выцветшей травы, буквально вгрызаясь в каждую угловатость подъема, ползла девушка. Платье превратилось в хламиду, из которой стыдно сделать половую тряпку. Вместо красивой прически — ветви и сор в волосах. Лицо рассечено порезами, на скуле — синяк. Прекрасна, как всегда.
И внутренний голос отчего-то не велит ее убивать.
Я наклонился к ней и поймал ошеломленный взгляд, в котором было столько всего…
— Верни мороженое, — сказал я и коротким толчком в лоб отправил ее обратно в воду.
— Пойдемте, друзья. — Я взялся окровавленной рукой за медвежью лапу. — Еще совсем чуть-чуть. Ведь обязательно надо пройти. А потом я тоже пойду спать.
Мусор на пути — смести пинками в сторону. Ветви у колокола, что не дают ему звучать, — в воду.
Крепко сжал в правой руке медвежью лапу. Левой потянул за язычок колокола, извлекая из него звук.
Глухой, тоскливый. Теряющийся в рокоте разыгравшейся грозы.
Я сполз по каменной стенке вниз. Обещание выполнено, и глаза спешили закрыться и не смотреть на этот мир.
Тело легло на камень настила, не ощущая холода поверхности, так же, как давно уже не чувствовало раны на теле. Над головой — спокойствие черной стихии, хотя далеко по краям из туч вылетают яркие молнии.
— Я… — вновь стала проситься наружу незавершенная фраза.
На этот раз не было врага, которому надо ее сказать. Да и друзья не услышат. Это — для себя. Вместо всех громких фраз за сегодняшний день и за всю жизнь. Чтобы не потерять себя в них и не потеряться в чужих воспоминаниях. Ведь, несмотря на всю искренность, они не мои… И рано или поздно растворят в себе мое прошлое и меня. Если не пойму, кто я есть на самом деле.
Небо тоже смотрело внимательно, не нарушая течения мыслей новым громовым раскатом. Знакомое небо… Во всех воспоминаниях, что навалились сегодня, — одно и то же, затянутое иссиня-черными тучами… Так часто виденное мною, будто…
Догадка показалась столь невозможной, что пришлось посмотреть на Артема в облике медведя, чтобы произнести ее вслух.
Так часто видел я это небо. Честное, бесстрашное, разрушительное, но способное сохранить самое ценное в его центре… Небо, что стало почти отражением в зеркале…
— Я — это шторм, — в волнении вывели губы.
Над головой не взвыл одобрительно ветер, не проревели близкие раскаты. Если я — это оно, то и не должны были прореветь.
Но проверить это можно гораздо проще. Ведь не надо просить руку подняться вверх. Можно просто захотеть…
Ветвистая молния ударила в золотой колокол, выбив красивый и чистый звук, эхом пролетевший над землей. Дыхнуло теплой волной. В глазах зарябило так, что пришлось зажмуриться…
Спину неожиданно подхватили сильные руки, помогая подняться. Наверное, это Света и Паша очнулись и помогают мне встать.
Много рук… Федор очнулся? Артем? Здорово!
И вот уже холодный камень парапета под ладонями, а глаза смотрят вперед.
— Тут еще много интересного, друзья! — прозвучало тише, чем хотелось бы. — Я покажу вам место, через которое мы шли! Высокий забор, помните?
Столбы молний рухнули с неба, освещая заревом земли севернее.
— Завтра мы снова соберемся вместе и заглянем за горизонт!
Чувство одобрения позади и ликующий грохот в небесах.
Обернулся назад. Никого.
Падение.
Стук дождя по камню и шелест ливня, накрывающего реку под мостом и лес вокруг. Далекий раскат ушедшей на север грозы.
Пятеро, спустившиеся со склона, готовились принять титул вторых. Оттого шагали неспешно, позволяя усталости сквозить в жестах и походке. Тем более что ливень основательно размыл дорогу, а сломать себе ногу, поскользнувшись, так это и вовсе выйдет позор. Быть вторыми — уже провал и повод для объяснений со старшими. Может, кто-то другой искренне порадовался бы второму месту, но в деспотической династии Голицыных уважение полагалось только победителю.
Потому — угрюмые мины на лицах двух девушек и трех парней.
Двое суток без сна, конфликты с Орловыми и Долгорукими, изорванная одежда, грязь под ногтями, холодная жижа в ботинках и ощущение голода в животе. И все для того, чтобы увидеть победителя издалека.
Можно было побороться, можно было устроить забег, криками, угрозами и обещаниями отвлечь внимание…
Но этот псих тащил из леса убитого медведя, пристроив на нем всю свою команду, как на диване!
Для Голицыных, мечтавших о сне последние несколько часов, это было достаточно сильным моральным ударом, чтобы упустить инициативу. А затем… увиденного далее хватило, чтобы признать себя вторыми.
Во всяком случае, билеты на имперский бал — тоже статусный приз, дающий возможность подняться в иерархии власти и приобрести влияние внутри рода.
Резко встал на месте шедший первым, заставив остальных автоматически перестроиться в боевой порядок. Заостренные палки на изготовку, пращи из дерева и обрывков одежды заряжены камнями и готовы к применению.
— Ребята, там эти… лежат, — повернулся с изумленным выражением лица Олег Голицын, указывая на мост.
Команда не сразу убрала самодельное оружие, привычно ожидая подставы или засады. Даже несмотря на то что чемпион турнира уже определился. И ему, разлегшемуся под ливнем на холодном камне, явно не было дела до тех, кто придет после.
— Они не ушли? — обернулась Инга, даже в их компании изображавшая дурочку-блондинку.
Ясно, что не ушли. Но почему? И где подвох? Почему нет медведя? Скинули в реку? А может…
— Андрей Александрович! — охнул Олег, бросившись к Долгорукому, неведомо как оказавшемуся среди нагроможденных тел, и, оттащив его к краю моста, устроил сидя. — Н-не дышит… Вроде…
— Может, кто-то их убил? — прижала руки к груди Ольга, зябко поежившись от прорвавшегося через дождь ветра.